Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

— Товарищ милый, дорогой! Вы хоть мне поверьте! Мне, командиру Красной армии! Не было иной возможности из плена бежать… Мы же сразу сдались вам. Чего же еще он хочет?!

По разбитому лицу диверсанта текли слезы, прожигая в запекшейся кровавой коросте на щеках светлые проточины. Он, обнимая Одинцова за ноги, еще что-то шептал распухшими черными губами. Флегонт наклонился, чтобы помочь ему подняться, но, вздрогнув от окрика и топота солдатских сапог, поспешно выпрямился, пряча, как школьник, за спиной руки.

Солдаты, подхватив пленного под локти, оттащили его в дальний угол кабинета. Клинов, ехидно улыбаясь, подошел к Одинцову вплотную, уставился ему в глаза своим холодно-голубым взглядом.

— Врагов жалеем? Вон как жалость-то проняла! В училище еще я к тебе присматривался: вроде как не наш ты… Смотри, рапорт подам!

Пленных увезли.

Растерянный Флегонт забыл в предбаннике планшетку, пришлось вернуться. Там вовсю орудовала уборщица.

— Кровищи-то налили, забрызгали все, даже стены! — ворчала старуха. — Били плененных-то крепко. Криком кричали, сердечные. Солдатик забежал ко мне — дай, бабка, тряпку! И затерли второпях, худо… Перемывать надо.

Одинцов заметил посередине темного пятна у ножки стола в кабинете белый комочек. Зуб!

— Я уж выгребла не один… — старуха, подняв зуб, бросила его в свое ведро…

В Городке после встречи с невестой Варей, после поцелуев, объятий, ласковых слов Флегонт вроде подзабыл злорадное обещание Клинова написать рапорт. Но пролетел день — и Одинцов не находил себе места.

Ночью плохо спалось. Он, стараясь не потревожить Варю, вылез из-под одеяла, ежась, торопливо натянул обмундирование.

За окном густел непроглядный сумрак, долго еще было до зябкого серенького рассвета. На крыльце на холоде не рассидишься, и Флегонт, выкурив папиросу, поспешил обратно в уют Вариной комнаты, но по берущим за душу своим скрипом рассохшимся половицам в длинном коридоре старался ступать как можно тише, чтобы кого-нибудь не потревожить.

И тут он услышал наверху, на втором этаже, шаркающие, неспешные шаги, даже почудилось, что кашлял кто-то. Знать, не одному Флегонту в раннюю пору не спалось. Одинцов подумал на хозяйку дома, дальнюю родственницу Вари Анну Гасилову, уже в годах женщину, но потом вечером подметил, что хозяйка с сыновьями-подростками и дочерью готовятся к ночлегу в смежной с Вариной комнате.

— Наверху никто не живет, — ответила на вопрос Варя.

Но Флегонт на другое утро спозаранок пробрался по коридору так, чтоб уж точно ни одна доска в полу не скрипнула, бесшумно взобрался по лестнице — изучил ее ступеньки днем.

За тяжелой, с трудом поддавшейся дверью в ноздри ударил запах керосиновой гари, возле белеющей в темноте печи затрепетало пятно света, Флегонт успел заметить тень, отбрасываемую чьей-то согбенной фигурой с «летучей мышью» в руке. Минута — и все исчезло.

Одинцов прокрался к тому месту, долго шарил ладонями по гладко отесанной стене, пытаясь нащупать дверной проем — напрасно. Заглянул он и в незапертые комнаты — пусто, лишь кучи всякого хлама угадывались в потемках.

Флегонт уж начал прощупывать кирпичи печи, извозив руки в побелке, но забрезживший в окнах рассвет заставил его ретироваться — не увидел бы кто из жильцов.

Первой мыслью Одинцова было — шапку в охапку и рвануть в местный отдел НКВД, он даже предвкушал, как затаившегося злобного врага выкуривают из дома. Надо — по бревнышку хоромы раскатят и овчарку приволокут, чтобы унюхала! Но приутих: вдруг просто померещилось, поблазнило спросонок. На смех поднимут!

— Сам все разведаю! — твердо и отважно решил Флегонт.

Варя, хлебнув чайку, собралась на работу быстро, Флегонт пошел провожать ее, оставив незапертыми дверь и окно в комнате. Свернув за угол, он вроде бы как всполошенно вспомнил об этом.

— Воровать-то там нечего, — попыталась успокоить его Варя, но Одинцов с озабоченным видом поспешил обратно.

За сарайками, за высоким плотным забором, да еще пригнувшись, можно проскочить в дом незамеченным — Флегонт точно рассчитал. Растворив окно, он забрался внутрь комнаты и затих. Лестница, ведущая наверх, была возле стенки, так что самый тихий звук чьих-нибудь шагов по ней был бы отчетливо слышен.

Хлопали двери, топились печи. Хозяйка со своими чадами готовила еду, обряжала скотину. Долог показался Одинцову день. Флегонт уж поклевывал носом и уснул бы, но тут услышал скрип ступенек лестницы: кто-то поднимался по ней. Одинцов осторожно выглянул и, дождавшись хлопка двери наверху, взлетел по ступенькам следом. И вовремя — Гасилиха стояла к Одинцову спиной в проеме открывшейся возле печи потайной дверцы.

— Руки вверх! Не двигаться! — срывающимся фальцетом истошно взвизгнул Флегонт и, подскочив, сунул ойкнувшей хозяйке под бок ствол пистолета.

Брякнулась об пол кастрюля, раскатилась исходящая парком рассыпчатая картошка; стоявший посреди крохотной комнатушки высохший, заросший седым волосом старичок захлопал глазами, как сова, вытащенная на свет.

Бояться было нечего: руки старика пусты, в комнате он один.

Гасилиха опамятовалась, покосилась испуганно любопытным глазом на Одинцова.

— Флегонт Иваныч, ты бы убрал наган подальше от греха. Не ровен час — пульнешь! А это… свояк мой, все хотела знакомство с тобою свести, да больной он, почти не встает.

— Документики имеются? — прервал воркотню хозяйки Флегонт.

— Как же, все есть. Печник он бывший, раньше-то мастер нарасхват, а ноне… — обреченно махнула Гасилиха рукой и обратилась к старику: — Ты бы прилег, Андреюшко, а мы вниз пойдем!

Флегонт, спрятав пистолет, по-настоящему разглядел деда, пока хозяйка усаживала того на кровать и поила из кружки остывшим чаем, присмотрелся, что пальцы у гасилихиного свояка тонкие и длинные, с бледно-матовой кожей — нет, не такие у печников, у тех раздавленные, избитые. Но пуще — в облике старика почудилось что-то знакомое.

— Не убежит никуда, песок сыплется! — решил Флегонт, но пока на всякий пожарный случай замок на дверь повесил и ключ в карман опустил. Нужно было придумать, что с дедом делать, главное, вспомнить, где встречал его.

Одинцов мучительно напрягал память, перебирая увиденные ранее лица, отвечал недовольно и невпопад Варе. Несколько раз в комнату за какой-либо надобностью заходила Гасилиха, садилась напротив Флегонта и, сложив на коленях большие натруженные руки, смотрела на него настороженно и умоляюще.

И он, наконец, вспомнил! Конечно, в ту пору старик был много покрепче и побойчее, и вид у него был не как сейчас — беспомощный и жалкий, а строгий и недоступный. Это же владыка Ферапонт! Викарный архиерей из города, в котором родился Одинцов. Что в детстве запомнилось — никогда не забудется! Он тогда стоял возле собора в высоком черном клобуке и с посохом в руке!

Флегонт, ликуя, что память не дала сбоя, даже напружинился весь, готовый