Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Словарь татарских слов и выражений

Абыстай – супруга духовного лица

Ага – почтительное обращение к старшему мужчине

Аждаха – дракон

Албасты – женский демонический персонаж в мифологии

Алла – Аллах

Алла сакласын! – Да защитит нас (меня) Всевышний!

Басу капка иясе – дух околицы

Бичура – домовой, низший дух

Дэв – злой дух, антропоморфный великан

Жалмавыз – мифологическая старуха-великанша, обжора и людоедка

Жаным (ласковое обращение) – душа моя

Жебегян тавык – мокрая курица

Зират иясе – дух кладбища

Иясе – домовой, дух

Калым – выкуп за невесту

Камча – кнут, плетка

Каплау – покрывало

Кашага – подзор по краю матицы в избе

Кереш – татарская национальная борьба

Киштэ – полка под потолком для складирования постельных принадлежностей

Кота – короткие домашние валенки

Кош-теле – мучная сладость

Кульмэк – платье, рубаха

Курбан (Курбан-байрам) – мусульманский праздник жертвоприношения

Кыз-куу («догони девушку») – конная игра

Кызылык – конская колбаса

Кюбелек (кличка коровы) – Бабочка

Лэгэн – таз

Лэукэ – полка в бане

Ляухэ («хранимая скрижаль») – настенный коврик с изречением из Корана

Михраб – молитвенная ниша в мечети

Ошкеруче – родовые жрецы, знахари, целители

Пэри – мифологический дух в образе девушки

Сандугач (кличка лошади) – Соловушка

Су-анасы – водяная

Субхан Алла! – Свят Аллах!

Сяке – большая лавка, широкие нары

Табан – стол, место приема пищи

Тастымал – длинное вышитое полотенце

Таш – камень, также могильный камень

Ташкиль – система надстрочных и подстрочных знаков в арабском письме

Туй – праздник, свадьба

Тур – почетный угол в избе

Тэнке – монета

Убырлы карчык – кровожадная демоническая старуха, ведьма, упыриха

Улым – сын мой, сыночек

Ураза (Ураза-байрам) – мусульманский праздник в честь окончания поста Ураза

Фэрэштэ – ангел

Фэхишэ – проститутка

Хазрэт (почтенный) – уважительное обращение к духовному лицу

Чаршау – занавеска

Чыба – верхняя демисезонная одежда, суконный чекмень

Чыбылдык – занавеска

Шурале – дух леса, леший

Эни – мама

Юха – мифологическая змея, принимающая облик красивой женщины

Эшелон на Самарканд

Моему папе Шамилю Загреевичу Яхину

© Гузель Яхина, 2020

© ООО «Издательство АСТ»

Публикуется по соглашению с литературным агентством ELKOST Intl.

I. Пять сотен

Казань

Четыре тысячи верст – ровно столько предстояло пройти санитарному поезду Казанской железной дороги до Туркестана. Но самого поезда еще не было – приказ о его формировании был подписан вчера, девятого октября двадцать третьего года. И пассажиров не было – их предстояло собрать по детским домам и приемникам: девочек и мальчиков, от двух до двенадцати, самых слабых и истощенных. А вот начальник у эшелона уже был: фронтовик Гражданской, из молодых, – Деев. Назначен только что.

– Дети, – сказал ему вместо приветствия командир транспортного отдела Чаянов. – Пятьсот душ. Доставить из Казани до Самарканда. Мандат и инструкции получишь у секретаря.

За годы в транспортном Деев сопровождал все, что могло передвигаться по рельсам, – от реквизированного зерна и скота до китового жира в цистернах, присланного дружественной Норвегией голодающему Поволжью. Детей однако – не приходилось.

– Когда выезжать?

– Хоть завтра. Соберешь состав – и лети, Деев, птицей лети! Дети – они долгой дороги не любят, скоро сам поймешь.

Вот и весь разговор – пара минут, не больше. Неясно лишь: что значило это странное «сам поймешь»? Но раздумывать было некогда. Долгие раздумья – для стариков, у них времени много.

Первым делом отправился к вокзальному начальству. Те обещали поскрести по сусекам и наскребли всего один вагон, зато – бывшего первого класса, некогда благородно-синего, а нынче уже бледно-серого цвета, с гобеленовой, лишь местами рваной обивкой салона, почти целыми зеркалами и просторным общим холлом, где при желании можно было вальсировать. Когда-то там располагалась дорожная библиотека и даже был установлен рояль, а теперь красовалась щербатая чугунная ванна (видно, перетащили из банно-прачечного отсека, да так и позабыли здесь). Смотрелась она в окружении пустых книжных полок и почерневших канделябров нелепо. Поморщился Деев, но вагон взял. Гобелены велел содрать к чертовой матери, канделябры – сбить. В купе вместо элегантных багажных сеток надстроить вторым и третьим ярусом нары. А ванну – оставить. Пробовал было затребовать к ней и печку-чугунку, чтобы детям было где согреть воду для мытья, но был обозван буржуем и идею с горячим водоснабжением отложил на потом.

Второй вагон пришлось ждать до завтра: пригнали с Красной Горки, где он стоял четыре года на задворках паровозного депо. Посмотрел на добычу Деев и аж передернулся: не простой это был вагон, а путевая церковь. Видно, потому и пылился так долго в отстойнике, что приспособить его под какие бы то ни было советские нужды затруднялись. Позеленелую бронзу с купола можно было, положим, снять, алтарь разобрать. А арочные окна под красными бровками куда денешь? А кокошники под крышей?.. Принял Деев и этот вагон. Одна радость: вместительный. «Во сколько рядов лавки городить будем?» – спросил башкан плотницкой артели, уважительно разглядывая высоченный потолок. «Давай в три!» – махнул рукой Деев. Пожалуй, влезли бы и все четыре, но карабкаться на самую верхотуру дети могли побояться.

Вагон-кухню прислали пару суток спустя, из-под Симбирска, – кургузую коробчонку на колесах, сбитую наспех из струганых досок и позже чиненную нестругаными, в заплатах из фанеры, с торчащей из слухового окна загогулиной печной трубы. Говорили, в симбирских тупиках еще с девятнадцатого года стояло много такого барахла, и что-то вполне могло сгодиться Дееву, но ехать туда с проверкой было недосуг.

Наконец, расформировали пришедший из Москвы пассажирский и пяток вагонов подогнали к деевскому эшелону, который путевые рабочие уже называли между собой «гирляндой» за разнообразие цветов и мастей. Вагоны – сплошь плацкартные, прокуренные и запакощенные насмерть – нуждались не в плотниках, а в обстоятельной уборке. Но Деев к тому времени так замучил вокзальное начальство требованиями (да всё «немедля!», «тот же час!» и «непременно!»), что в уборщиках ему отказали. Плюнул он, набрал пару ведер воды и принялся отмывать сам.

Тут-то она и появилась. Деев как раз пластался по мокрому полу, тряпкой выуживая из-под лавки груду семечковой шелухи, – а у са́мого его лица возникли два тупоносых пехотных ботинка. Поднял глаза выше: икры, тонкие, не в солдатских обмотках – в нежной чулочной шерсти.

– Убийца, – так начала разговор. – Почему канителитесь?

Опешил Деев. Еще выше глаза поднимает: юбка черная, узкая, а под сукном юбочным – острые колени.

– Пока вы тут пузом по полу елозите, умирают дети.

Он попытался вылезти из-под лавки и сесть – тюкнулся затылком о лавочный край.

– Ты кто? – Перед женщинами Деев робел и оттого называл их исключительно на «ты», а себя держал гордо, с вызовом.

– Детский комиссар. Поеду с вами до Самарканда, если соизволите встать из лужи и приступить к выполнению приказа.

– Имя-то у тебя есть, комиссар?

– Белая.

Деев так и не понял, имя это или фамилия. Переспрашивать не решился.

Была она старше его, но не так чтобы в матери годилась. Скорее, в старшие сестры. Лицо имела красивое и строгое, хоть сейчас на плакат.