У смерти шесть причин - Саша Мельцер

Икры забиваются после долгой тренировки, и я разминаю их на лавке прямо через боль. Неожиданно Фьер, зашедший после меня, протягивает мне мазь в белом тюбике с синим рисунком и кивает на ноги. Я замираю – он почти никогда не начинал говорить со мной первым. Обычно сторонился, обходил, затравленно смотрел из-под светлой челки, а тут вдруг сделал шаг.

– Поможет от боли, – просто говорит он.

Иногда я забываю, как звучит его голос. Он нелюдимый, отстраненный от нас всех, почти ни с кем не общается, но играет неплохо. Кажется, Фьер может понимать остальных с полуслова на площадке, и только поэтому Эдегар держит его до сих пор. Он хороший доигровщик, пусть и ни с кем толком не находит общий язык. Слабо и благодарно улыбаюсь ему, глядя на то, как светлая, мокрая от пота челка липнет к его лбу. Ярко-голубые глаза в естественном свете от окна кажутся почти прозрачными.

– Спасибо.

Откручиваю крышку, и по всей раздевалке разносится приятный ментоловый запах. Чуть выдавливаю мазь на ладонь, а потом растираю по икрам, и она приятно холодит кожу. Фьер быстро скидывает форму, а я задумчиво пялюсь ему в спину – он таким образом хочет подружиться? Найти хоть одного человека, с кем можно болтать вне тренировок? Раньше я всегда был с Юстасом, редко общался с остальными, а с Фьером уж и подавно. Они не очень ладили, но мы предпочитаем молчать об этом до сих пор.

Раздевалка заполняется очередной перепалкой Мадлена и Бьерна. Еще немного, и она перерастет в драку, но француз только закатывает глаза и берет полотенце, первым скрываясь в душевой. Следую его примеру – мокрая потная форма уже неприятно липнет к телу.

В душевой десять одинаковых кабинок с матовыми стеклянными дверьми, я скидываю вещи на скамейку, беру полотенце и захожу внутрь. Окна запотевают от выкрученного на максимум крана в кабинке Мадлена, а дышать становится нечем из-за ядреного вишневого геля для душа. Прохладная вода приятно касается плеч, когда я включаю ее и сразу делаю теплее. Постепенно струи становятся горячее, кудри липнут ко лбу, и я наношу на них почти ничем не пахнущий, лишь легкими нотками лимона, шампунь. Судя по звукам шагов, почти все кабинки тоже оказываются заняты. Бьерн мычит под нос какую-то мелодию, Фьер ойкает – видимо, вода оказалась или слишком горячей, или слишком холодной. Пена стекает по ногам и исчезает в канализации вместе с усталостью и по`том, я стою под душем еще некоторое время, словно пытаясь напитаться его энергией, а потом закрываю кран. Я мог бы стоять так долго, но в последнее время из-за бессонницы и разыгрывающейся тревожности у меня накопилось много несделанных заданий, рефератов и тестов.

Вытершись, оборачиваю полотенце вокруг бедер и иду к выходу, подцепляю грязную бордовую форму и неожиданно слышу, как хлопает дверь раздевалки. Так громко, что аж бьет по ушам. Я тихонько, стараясь не скрипнуть старым механизмом, приоткрываю дверь душевой и вижу, как напротив Сандре стоит Ингрид – практикантка по теории права Норвегии, по совместительству дочка директора «Норне». И девушка Юстаса. Она учится в другом университете, но часто обитает здесь, набираясь опыта. Об их отношениях официально почти никто не знал, но ни для кого не было удивлением, что почти вся академия была в курсе.

Не успеваю подумать, почему Сандре не в душе, почему Ингрид вломилась в нашу раздевалку, потому что тишину разрезает звонкая пощечина. Я отшатываюсь.

– Что там? – удивленно выглядывает из кабинки Бьерн, которому всегда надо быть в центре событий. – Вильгельм?

– Замолчи, – шикаю на него, почти не добавляя голос. Тогда из любопытства он выходит, а за ним подтягиваются и остальные. Завернувшись в полотенце, выходит Мадлен, позади меня топчется Фьер уже в чистых спортивных штанах, а Эрлен разве что любопытно выглядывает из кабинки. Я оставляю дверь приоткрытой, чтобы слышать. Обзор открывается плохо – угол не тот, и мне видно то Сандре, то Ингрид, но не их двоих вместе.

– Это ты убил его, – она почти рычит. Ее лицо красное от слез, некрасиво искаженное рыданиями. – Со мной говорил следователь. Я ему про тебя все рассказала.

Ингрид никогда не казалась мне красивой – ее каштановое каре топорщилось в разные стороны, крупные веснушки вразнобой были разбросаны по лицу, а излишне тонкие губы то и дело поджимались от недовольства. Но она подходила Юстасу, иногда ей даже удавалось осаживать его, приземлять и подавлять противный характер.

– Рехнулась? – Сандре отбрасывает ее руку и все еще потирает наверняка горящую щеку. Отсюда не видно, но я уверен, что она красная и саднит. – Я понятия не имею, кто его убил!

– Решил, что так он не будет нам мешать?

Слышу, как Бьерн давит в горле задушенный возглас, а потом оборачиваюсь и почти нос к носу сталкиваюсь с Мадленом, округлившим глаза. Теперь мы вместе пялимся в щелку между дверью и стеной. Мне немного стыдно из-за подглядываний, но непомерное любопытство оказывается сильнее.

– Ты идиотка, – шипит Сандре в совершенно не свойственной ему манере, с явной злостью. – Мне плевать на него. Теперь и на тебя. Хоть ты и…

– Что я? – Она толкает его в грудь. – Ну? Что я?

– Очень дорога мне, – говорит он на одном выдохе. Я поражаюсь его самоконтролю, душевной широте и спокойствию. Будь на его месте Бьерн и Мадлен, скандала в раздевалке было бы не миновать, несмотря на команду в душевой. Сандре тем временем продолжает: – Я здесь не один. Давай мы встретимся и поговорим позже, я…

– Ты трус! – она почти кричит. Сандре закрывает лицо ладонями, потирает его, как от усталости, и указывает ей на дверь.

– Выйди! – он так рявкает, что мы невольно отшатываемся всей командой, и дверь душевой хлопает. Не знаю, что происходит дальше в раздевалке, какая-то возня, их разговор уже перебивает плач Ингрид, приглушает дверь, и мы толком не можем разобрать слов. Мадлен морщится, вслушиваясь, но долетают до нас только обрывки слов.

Мы переглядываемся, и каждый из нас молча пытается сказать: «Не верю». Сандре – последний, на кого мы могли бы подумать. Я знал об их ссоре, но не подозревал, что повод для нее был таким.

Он заходит в душевую взъерошенным и злым. Мы расступаемся, пропуская его внутрь, и по-прежнему не произносим ни слова. Тишина тяжелая, от нее собирается конденсат на стекле, от нее вдоль спины ползет холодок. Сандре стягивает