Дорогая Дуся - Елена Колина

Но Муре за эти слова – никаких улыбок! Муре за это – разочарование в глазах Деда, как будто Мура не оправдала его надежд.

– Ну вот, теперь мы видим, – констатировал Дед, будто прикидывая, не дура ли Мура, а если дура, то как с ней обращаться, мягко или все же отшлепать. Дуся виновато кивнула.

Не совсем понятно, что именно Дед с Дусей увидели. Что Мура избалованный ребенок? Но они и так это знали. И почему Дуся в этом виновата? Это несправедливо: они вместе баловали Муру. Дуся всегда была готова признать себя виноватой, а Дед никогда: например, Мура простудилась в Эрмитаже, Дуся сказала, что она виновата, не надела на Муру еще одну кофточку, а Дед засмеялся – да, и еще одно пальто.

Мура действительно не знала, что такое блокадный ребенок. В семье блокада никогда не упоминалась, никогда не звучало «мы, ленинградцы, выстояли в блокаду» или «мы, ленинградцы, никогда не выбрасываем хлеб», ничего такого Мура дома не слышала. Но теперь-то она поняла, любой мало-мальски сообразительный человек мог догадаться: про блокаду нельзя шутить, про блокаду надо сразу же делать серьезное лицо. Теперь, если Мура услышит слово «блокада», она сразу же сделает серьезное лицо.

Дядясаша с Алёной ушли гулять на залив и обсуждать Фрейда. Алёна утверждала, что можно шутить обо всем, Фрейд считал юмор защитным механизмом, позволяющим справиться с негативными эмоциями, а у некоторых людей нет чувства юмора… Дед ушел работать, а Дуся заставила Муру доесть овощи. Читала ей книжку и напряженно считала каждый кусочек морковки, который попадал Муре в рот, и капусты тоже: морковь – это каротин, Муре необходим каротин, а в капусте так необходимые Муре витамины группы В.

Потом было послеобеда, потом был чай, а Дядясаша с Алёной всё гуляли, и это уже было обидно… Затем Дед вызвал Муру к себе в кабинет и сказал, что хорошенько подумал и решил: именно в этот день, девятого мая, Мура должна узнать правду. Перед этим они с Дусей немного поспорили: Дуся считала, что Мура, узнав правду, расстроится, испугается, заплачет, у нее поднимется температура, у нее и так уже сегодня было потрясение в виде паука. Дед считал, что у Муры не настолько богатое воображение, чтобы поднялась температура. А отсутствие у Муры склонности все усложнять и большая любовь к себе избавят ее от лишних страданий.

– Значит так, Мура… – сказал Дед. – Блокада – это… это очень личная история для нашей семьи. Бывают вещи настолько важные, что люди о них не говорят. Сначала не говорят, потому что это слишком важное, а важному нет места в каждодневной суете. Потом не говорят, потому что забывают, как про это говорить, и забывают навсегда, как будто этого не было.

– Так, может, лучше забыть навсегда? – предложила Мура и на всякий случай напомнила: – А про войну ты мне уже рассказывал.

У Деда было такое свойство: он любил передавать свои знания, а у Муры было такое свойство: Мура не хотела брать. Например, в Эрмитаже Дед про картины рассказывал, говорил и говорил, Мура плелась за ним от картины к картине и думала, какая красивая заколочка продается в киоске внизу. Заколочку Дед ей, несомненно, купит, но вдруг киоск закроется? Может, уже хватит картин и можно пойти за заколочкой?

Дед иногда жалел, что Мура не мальчик, мальчики казались ему более бескорыстными по отношению к знаниям: мальчики хотят знать все, а Мура – только то, что имеет к ней непосредственное отношение. Мура часто вообще ничего не хотела знать, кроме того, что ей было нужно прямо сейчас.

Вот Мура и подумала: неужели сейчас будет про войну?! Зачем ей опять про войну?! Дед даже рисовал для нее на бумажке расположение войск и говорил скучные слова: «пакт о ненападении», «театр военных действий», «нацистская коалиция»… Да кто вообще может это вынести?! Уж точно не Мура.

Что Муре действительно нужно, так это Деда в школу привести: учительница сказала, чтобы каждый ребенок привел в школу бабушку-победителя фашизма или дедушку-победителя, для того чтобы весь класс сказал им спасибо. Дети отрепетировали, как это будет: «Спа-си-бо!»

Дед сказал, что он не победитель фашизма, так как был инженером на военном заводе, а настоящий победитель фашизма – Дуся. Мура так и знала, что все устроится: победитель фашизма в семье найдется и пойдет в школу, всегда кто-то находится, чтобы пойти с ней, куда она хочет. Но лучше бы это был Дед: Дед в школе больше ценится, чем блокадный ребенок. Да и как Дуся пойдет в школу, она такая застенчивая, сама будет говорить всем спасибо.

– Ты ведь знаешь, что Дуся сирота? Дусина мама умерла в первую блокадную осень, – начал Дед.

– Ах, эти мужчины… даже самые умные из них бывают такими глупыми… – вздохнула Мура. – Ну, конечно, я знаю, что у Дуси нет мамы, разве мы когда-нибудь видели ее маму?.. Кстати, отчего же она умерла?

Взрослые, когда им сообщали, что кто-то умер, говорили «кстати, отчего же он умер?», почему тогда Дед взглянул на нее дикими глазами?

Дед подумал – какой смысл выяснять, где Мура всё это услышала. От Лизиных подруг, на улице, в автобусе, в магазине. Муре с ее любопытством к жизни, образно выражаясь, под каждым кустом был готов и стол, и дом. Однако Дед все-таки был профессор, лектор, умел посмотреть на студентов с выражением «еще слово и вон из аудитории», он посмотрел на Муру так, что она поняла – еще слово, и будет плохо. Муре пришлось выслушать то, что Дед собирался ей рассказать.

– В первый же год блокады, осенью, когда Дусе было четыре года, а ее сестре Берте тринадцать, их мама умерла от редкой аутоиммунной болезни, в народе ее называли «пузырчатка». Две девочки, вернее девочка и ребенок, остались в блокаду одни. Как они выжили, не умерли от голода, не замерзли, тринадцатилетняя девочка с четырехлетним ребенком? Невозможно понять. Но они выжили, девочка выжила и сохранила ребенка. Это был подвиг, она совершила подвиг.

– Ну, а папа их где был? – неприязненно спросила Мура. Это сироты в сказке остаются одни, а в жизни дети должны иметь хоть каких-нибудь взрослых.

– Ну, как где? На фронте. Прошла страшная зима, весна, и лето, и осень, и опять наступила зима, из Ленинграда начали вывозили людей по Ладоге, открыли Дорогу жизни.

Дед стал рассказывать про Дорогу жизни, но про Дорогу жизни Мура не хотела слушать, делала