Доля - Валерий Михайлович Буренков

К маме на работу я ходил охотно. Военкомат занимал в большом полукаменном доме первый этаж. На втором, где когда-то проживал со своей семьей купец, квартировал дядя Саша с женой и сыном Толькой.

Кабинеты маленькие, с толстыми стенами и сводами, круто сходящимися в центре потолка, были заставлены разнокалиберной грубой мебелью. В узком палисаднике торчали чахлые кустики сирени, шелково шуршала сухая трава. Кусты загораживали перед окнами свет, и в комнатах даже днем было темно, прохладно.

Посередине военкомовского кабинета высился стол с тщательно сделанным макетом района. Текла там речка Гремячка из подкрашенного синькой стекла. Ждали ветра мельницы с крыльями из спичек. Маленькие домики с нарисованными окнами и крышами из фольги точно повторяли рисунок улиц. Я мог часами смотреть на эту махонькую деревеньку, осторожно трогать пальцем речку, домики, мельницы, проводить мизинцем по дорожкам и тропинкам, забывая обо всем на свете.

Напротив, у стены, стоял старый диван с протертыми валиками и обитой черной холодной клеенкой спинкой. На диване, поджав ноги калачиком, любила сидеть мама. Я играл, она смотрела в окно. Когда я взглядывал на нее, то видел, как просвечивали ее волосы, падающие на плечи, и в сумерках казалось, что они сами излучали свет.

Гнали с выпасов стадо. Коровы с отяжелевшим выменем шествовали мимо палисадника. Плелся высокий, в негнущемся плаще пастух и оглушительно хлопал огромным кнутом с хвостиком, сплетенным для звука из конского волоса. Стадо растекалось по деревне. Глохнул шум. Тогда мама вставала и, снимая меня со стула, говорила:

— Ну, сынок, пора. Один найдешь дом?

— Найду, — отвечал я с робкой надеждой, что мама передумает и оставит меня здесь с собой. И еще долго можно будет водить пальцем по дорожкам и трогать хрупкие крылья мельниц, ждать, когда, обманутые тишиной, из домиков выйдут маленькие человечки.

Но мама целовала меня в нестриженый затылок и грустным и веселым голосом, от которого у меня почему-то мурашки по спине пробегали, говорила:

— Ты у меня умнющий, беги теперь…

— Пришел? — спрашивал, глядя на меня выпуклыми глазами, Кислям. — Ну-ну…

Вечерами, задав на ночь лошадям сена, он усаживался на завалинке и долго глядел перед собой на утоптанную тропинку, в которой сверкали мелкие, втертые в землю подошвами стекляшки. Потом Кислям вдруг долго и замысловато ругался. Становилось страшно, казалось, что это именно меня ругает он.

— Сгоню я ее с фатеры! — кричал Кислям. — Вместе с ее ленточками и кофточками…

— Ты бы уж помолчал, — через раскрытое окно из глубины комнаты отзывалась Катя. — Вот Лелька вернется, я ей, бди, все расскажу. Она тебе съедет! Молчал бы уж да не фордыбачился…

— Ох, девки-стервы! — протяжно стонал Кислям и, неожиданно положив мне на затылок теплую руку, говорил совсем другим тоном. — Ну, пойдем, мужик, вечерять…

Его жена тетя Лиза, напрягаясь крепкой прямой спиной, доставала из огромного черного чрева печи чугун с вареной картошкой и, разливая по кружкам молоко, негромко выговаривала:

— Не совался бы ты, отец, не в свое дело. Молодым виднее.

— Вот именно, — вставляла Катя.

— Что она, не человек, что ли? Красавица. Культурная. А Нюрка-то старуха… Насколько старше его, а? Знаешь ты или нет?

— Помолчи, Катька. Сама-то всех мужиков глазами расстреливаешь, — усмехался Кислям. — Муж на фронте, а ты вот, гитару купила…

— При дите-то хоть языками не трепите.

Тетя Лиза быстро, деловито крестилась, посматривая на лик в медном тусклом окладе, украшенном бумажными цветочками.

— А мне, мать, как креститься-то? — спрашивал с насмешкой Кислям, двигая культяпкой. — Правую оторвало, а левой, говорят, анчихрист крестится. И не знаю, как быть теперича…

Когда мама дежурила в ночь, Катя укладывала меня спать с собой. В горнице, так называли большую комнату, куда заходили только по вечерам да когда наведывались редкие гости, стоял тяжелый стол, накрытый вышитой, с кистями, скатертью, высокий фикус с блестящими листьями. В шкафу за стеклянными дверцами темнели иконы самых разных размеров. У стены высилась кровать с двумя пышными перинами и целым набором подушек горкой — под самый потолок.

По большим праздникам кровать накрывали белым пикейным одеялом, подвешивали кружевной полотняный подзор, и она напоминала мне огромный белый пароход.

На эту кровать и укладывалась Катя. Иногда она засыпала сразу, а иногда с ней случались странные вещи: она целовала меня в лицо и в рот, и в голову, и что-то говорила, прижимая к своему твердому животу, а потом плакала, уткнувшись лицом в подушку, бормоча — «и за что мне такое, и за что мне такое», — и била себя кулаками по голой груди, которая матово светилась в темноте, а иногда спрыгивала на пол и становилась на колени перед шкафом с образами и, мотая длинными распущенными волосами, долго молилась, всхлипывая, и после этого, ложась в постель, сразу засыпала. А мне было страшно. Я прислушивался к странным в ночи звукам, которые растекались по избе, следил, как, непонятно почему, иногда клонится в сторону синий огонек лампадки, что-то потрескивает в стене, скребется за окном.

Мама возвращалась на рассвете. Отодвигала меня к стенке и лежала, не закрывая глаз, глядя в некрашеный потолок с глубокими черными трещинами.

— Ну, что? — шепотом спрашивала Катя. — Приходил?

— Приходил, — отвечала мать. — Спи, Катя. Не спрашивай меня ни о чем… Нехорошо мне.

— Так я разве осуждаю. Я понимаю. Аль проживешь ты на свою зарплату с дитем-то теперь…

Через несколько дней после этого разговора под вечер, когда мама что-то шила, а тетя Лиза мыла дребезжащий противень, из горницы прибежала с расширенными от восторга и ужаса глазами Катя и почти беззвучно зашептала:

— Пришел! Пришел! Пьяный! Сидит!

Мать выронила шитье и, бледная, подняла голову, потом, трогая рукой горло, попросила:

— Спрячьте меня…

— На печь полезай, — проговорила тетя Лиза.

В суматохе обо мне забыли, и я, сгорая от любопытства, прошел в горницу и выглянул в окно.

На завалинке, опустив голову на ладони и покачиваясь из стороны в сторону, сидел узкоплечий человек в новенькой