Развод - Сьюзен Таубес

Люди делятся слухами. Какие-то монахи в белом молча творят молитвы. Я не слышала объявления. Это то самое место. Америка. Мир иной. Не верится, что мы действительно приехали. Не вижу статую Свободы. Эмпайр-стейт-билдинг. Это Америка? Должно быть, зал ожидания.

Сидящие на полу цыгане играют в карты. Людей группируют по национальностям, не по алфавиту. Меня, как ребенка, одели в высокие ботинки на шнуровке и тирольское пальто с пелериной. Все заполняют анкеты. Я ничего не помню. Ни девичьей фамилии матери. Ни даты и места рождения отца. Ни бывшего места жительства. Ни названия судна. Хорошо еще, я захватила с собою книги, чтобы почитать. Сотрудник иммиграционной службы до сих пор изучает мои документы.

— …почему вы не были в Аушвице? — повторяет он, понять трудно: крысы сожрали половину его лица и частично голосовые связки; разумеется, для него это больная тема. Я замечаю на его рукаве желтую звезду. Ситуация щекотливая. Мне, конечно, вовсе не хочется, чтобы он инспектировал привезенные мною книги. Люди из моей группы подсказывают мне шепотом различные ответы, пытаются мне помочь. Женский голос настаивает: «Поцелуйте ему ногу». Таможенник деликатно вытягивает ногу в восточной тапке с загнутым носом. Я боюсь, что тапка упадет с его ноги. Целуй ему могу, шипит мне на ухо женщина, это всего лишь соя. Я стараюсь не дышать носом. Готова ко всему. Черви.

Мне говорят, что подают мацу и заливную рыбу. Где? Еще готовят. Только и разговоров что о пире Мессии. Жареный Левиафан[52]. Вечная болтовня. Как им не стыдно? Рядом с нами доминиканцы и группа ирландских иммигрантов. Я вижу старичка — в Иерусалиме такие развозят на ослах керосин на продажу, — он предлагает какую-то снедь на бумажной тарелке. А где его осел? Похоже на объедки. Или все же закуски? Предлагает так церемонно, что я не могу отказаться. На вкус как…

…наркотик, я так и знала. Ненавижу такой вот кайф. Пытаюсь слушать Спинозу на безумных американских горках. Это экскурсия с гидом. Гиды вещают на разных языках: «.. а теперь мы подъезжаем к самому дальнему краю… место, о котором упоминают многие авторы… падение в прошлое…» Пропустила ссылку на классику. И если честно, ощущение — как в детстве, когда я, сидя на круглом очке нужника, вдруг почувствовала, что проваливаюсь в него…

Уповаю на чудеса техники, что это письмо как-нибудь достигнет тебя… Ловушка, как я и подозревала. Голова моя на столе (ноги мои пристегнули ремнями к какой-то импровизированной гинекологической конструкции). Меня должны подвергнуть судебному разбирательству — не всерьез, но как же противно, такая все это глупость, очередная задержка, да и боюсь не сдержаться, вспылить (нельзя терять головы) — жаль, что здесь нет тебя, чтобы мне посоветовать, — как всегда, замешательство и интрига. Обвинения — я уже и забыла, сколько именно, — от разных людей. Особенно интересно, что состряпала защита (это затея Эзры, не пойму, сумасшедший он, глупый или дьявольски хитрый) в смысле заявления о моей невменяемости. Мне объясняли, что в моем положении это стандартная процедура и беспокоиться не о чем — говорили что-то об экстерриториальных правах. Не понимаю. Ну и ладно, буду всё отрицать, чем более рьяно я всё отрицаю, тем убедительней, — по закону я неподсудна, вот в чем дело, потеряла голову, вот она, в доказательство, на столе. Нечего и пытаться их убедить, что моя голова, пусть даже она далеко отсюда, по-прежнему соединена с моей промежностью… всё гадаю, как лучше поступить, чтобы меня оправдали: сказать правду или что-нибудь сочинить. И то, и другое трудно. У меня дурное предчувствие — всё, что я скажу, обратят против меня, даже молчание, всё, и когда я попытаюсь заговорить — выверенные формулировки (целые абзацы как у Спинозы, определения и аксиомы) превратятся в стоны и хрипы. Страшнее всего, что, быть может, мною манипулируют, галлюциногенные вещества, нет ничего коварней (ни эфир, ни гипноз и т. п. на меня не подействовали), или просто хирург лезет резиновыми перчатками и инструментами мне в задницу и в пизду, тогда понятно, откуда крики, кровь, стоны, но сознание ясное, как видишь, пишу тебе. Нельзя поддаваться страху, что мною манипулируют, нельзя верить ни капли, единственный шанс, единственная надежда, разумная, как пари Паскаля[53], ты понимаешь — не знаю, сколько у меня времени на подготовку, еще идут предварительные мероприятия: проверяют свидетелей, опрашивают присяжных — тебе бы понравились некоторые из этих персонажей, старые восточноевропейские типажи. Вообще все очень неформально, в судьи позвали моего отца. Прилетел несколько часов назад, первым делом, не успев снять шляпу, произнес свою ритуальную речь, хочет, чтобы все в суде услышали в присутствии его дочери клятву в беспристрастности, затем какую-то байку о том, как Соломону удалось избежать личного обсуждения, потом, сделав мину «я знал, что этим кончится», рассказывает, как разместился, как кормят в гостинице, спрашивает, куда я девала чемодан, шубу, где остановилась, есть ли в моем номере телевизор и телефон; как-то отовралась, но ужасно перепугалась. По-моему, он всерьез намерен упрятать меня в «веселый дом», как говорят в Нью-Йорке, он все время твердит, какую замечательную психушку там строят, с отдельными ванными и туалетами, ковровым покрытием во всю комнату (есть семейные номера люкс, экспериментальная школа), даже концертный зал, который переоборудуют под каток (выступают рок-группы, Будапештский струнный квартет), и весь большой центр посвящен ему — зачем он говорит мне об этом? — действительно в это верит, вот что смущает; они все сумасшедшие и все уверены, что поступают правильно. Эзра заявляет, что у них мои записные книжки, дневник, письма, может, блефует; иногда кажется, он придумал весь этот суд, чтобы удержать меня в кулаке; даже отца заставил в этом участвовать. Уповаю только на то, что государственный прокурор все же будет в своем уме.

Скорей бы все это кончилось и я приехала бы к тебе. Скучаю по твоим письмам. Жаль, не могу прислать тебе даже адрес. (Попробуй «Морг на улице Бобийо» или «Амстердам, до востребования»; может, из Берна перешлют — нет.) Прости мою запальчивость. Не так уж все это важно. Тебе и без того в Нью-Йорке забот хватает. Мне не стоило бы писать тебе все это. Не стану отправлять это письмо. Я справлюсь. А ты снимай свой фильм. Полегчало. Успокоилась. Звонят колокола.

Они хотят, чтобы я дала показания. Все здесь организовано настолько рационально. Голова моя далеко, на столе председателя. Читает газету. Ошибка думать, что Бог старомоден. То, что снаружи, ничуть не отличается от того, что