Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

наручных часов не было – в те годы я ненавидела, когда что-то лишнее болталось на руке. В полумраке холла в нем сложно было разглядеть известного сценариста. В ответ на мой вопрос мужчина достал из кармана пиджака стеклянную фигурку со струей изящного песка внутри.

– Точное время я вам не скажу, но прошло примерно двадцать минут с окончания фильма.

Что-то бесконечно театральное было в этом жесте, мне даже вспомнился Сальвадор Дали с его безумными выходками. Но у Мартина эта театральная деталь сопровождалась совершенно естественным поведением без тени игры и кокетства.

Он не любил наручные часы за их округлую форму. За то, что время в них идет по кругу, загнанное, как белка в колесе. Также он не любил кольцевую композицию и никогда не использовал этот прием в своих работах. В его квартире, как я узнала уже позже, не было круглого стола – только квадратный, с острыми углами, один из которых однажды оставил длинный прочерк на моей спине.

2

Через пару недель после первой встречи я брала у него интервью для еженедельного обозрения. Мы договорились встретиться в небольшом ресторане, спрятанном в тихом переулке, куда обычно не заглядывают ни туристы, ни охотники за светской хроникой. Я шла одна, без фотографа. Нужно было накатать небольшую статейку на полполосы – не более пяти тысяч знаков. В левом кармане сумки лежал список вопросов, хотя я никогда ими не пользовалась. Читать вопросы по бумажке – зрелище столь же непрофессиональное и жалкое, как и чтение по бумажке благодарственной речи на сцене. За день до встречи я потратила несколько часов, изучая его биографию. Успешный сценарист, 38 лет. Успел поработать в Голливуде, где трижды номинировался на «Оскара», но так его и не взяв, вернулся в Старый Свет, отдавая теперь предпочтение артхаусному кино. Я не собиралась спрашивать его ни о творческих планах – французские газеты уже сто раз писали о том, что он собирается работать над сценарием по «Камере обскура» Набокова; ни докучать вопросами о личной жизни. Было известно, что пару лет назад он развелся. Мне хотелось представить его портрет. Снимок из нескольких вопросов и нескольких ответов, способных раскрыть глубинную суть человека. Обычно такие интервью бывают самыми успешными или же самыми провальными. В общем-то, разницы не было. «Le Cimena» содержал слишком много полос, которые надо было заполнять хоть чем-то помимо рекламы портмоне, дорогих сигарет и украшений.

Я часто вспоминала этот день. Был поздний октябрь. Улицы застилал густой туман. Груды желтой листвы накрыли город. Прохожие кутались в длинные шарфы. Типичная осень.

Когда я вошла в ресторан, он уже сидел за столиком и читал, слегка наклонив голову набок, и периодически помечая что-то в книге. Наверное, Набоков, подумала я тогда. Его глаза так сосредоточенно бродили по страницам, что мне было неловко вторгнуться в его тишину. Захотелось развернуться и выйти. Это были серьезные глаза умного мужчины. Глаза мужчины с опытом и историей.

Меня часто отправляли брать интервью у восходящих «звезд», у молодых самовлюбленных актеров. Они глупо шутили, пытаясь произвести впечатление, но не давали ни одного интересного ответа. И зачастую вечерами я сидела, собирая обрывки их несвязного словесного потока, пыталась слепить из этого хоть что-нибудь путное.

Но этот был не такой. На его переносице уже прослеживались две тонкие сюжетные линии. Еще неизвестно было, что станет кульминацией и к какой развязке это приведет, но начало его истории было положено.

– У меня есть всего час, – коротко отрезал он сразу после приветствия.

Я видела, как он нехотя отодвинул книгу и с усталой покорностью посмотрел на меня, готовый ответить на дюжину знакомых банальных вопросов, ответы на которые заучены уже наизусть.

– У меня тоже, – пожала я плечами, хотя, признаться, была слегка задета его рассеянной холодностью. Легкий ветер пробежал по спине. Мне было очень неуютно, очень не по себе.

– Вы хотите кофе или что-то еще? У меня тут только чай, – он указал на белоснежный фарфоровый чайник.

Я представила, как красиво разлетается фарфор о мраморный пол, как дребезжащие осколки выводят из оцепенения всех посетителей и работников заведения.

– Я не пью кофе. Чай вполне подойдет.

– Не пьете? – переспросил Мартин, неосознанно двигая по столу чашку. – Странно, я тоже. Вообще в Париже не так просто найти людей, которые не пьют кофе.

Я пыталась понять, узнал ли он меня. Мне показалось, что нет. На том показе было слишком темно и слишком людно, мало ли сколько человек спросили Мартина о времени. Я бы тоже вряд ли узнала его. От прежней легкости не осталось и следа, лишь рассеянность и погруженность в себя.

– Вы листаете Набокова? И как вам? «Камера обскура» – лучшее его произведение? Сам Набоков считал его худшим.

Он лишь пожал плечами. Отличный ответ, подумала я тогда. Так и запишу. Отличный старт интервью. Что-то не клеилось с самого начала. Долан был явно не настроен на разговор. Спустя время не раз думала, как бы сложились обстоятельства, если бы я все же отменила интервью, перенесла его на более удачный день, когда мысли его были не столь далеки от реальности. Быть может, тогда получился бы хороший текст. И все.

– Мсье Долан, а вам никогда не хотелось быть писателем? – как можно наглее и самоувереннее попыталась все же начать я.

Внутри натягивалась невидимая струна. Все сильнее и сильнее необъяснимый ужас окутывал тело. Я наклонила голову набок, придерживая рукой – казалось, без подпорки она уже не держится. Несколько десятков интервью – и все насмарку. Я сидела, как школьница на экзамене. А мой палач, мой экзаменатор должен был отвечать на мои вопросы.

Его лицо исказилось кривой улыбкой. Тонкая кисть осторожно оторвала фарфоровую чашку от блюдца и поднесла ко рту. Он быстро глотнул, но не успел ответить.

– Мне кажется, все сценаристы в глубине души мечтают о писательстве, – продолжала я. – Или же скорее так: неудавшиеся писатели уходят в сценаристы.

Я пошла в наступление – наступала на собственный страх, что внезапно и необъяснимо сел мне на плечи, и оттого они становились неподъемно тяжелыми. Спинка стула впилась в лопатки, но мне сложно было пошевелиться. Если бы мне в тот момент сказали встать, я свалилась бы на пол – ноги словно набились ватой.

Мартин Долан посмотрел на меня с немым недоумением, затем резко отодвинул лежащую на краю стола книгу, так, что она едва не упала на пол, тем не менее задела карандаш, и он глухим стуком ударился