Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

В обычной жизни он редко выходил из себя, окружающим действительно стоило труда вывести его из непоколебимого забытья. Но в тот вечер мне почти удалось вырвать его из неведомых мне пока размышлений.

– Ну, вообще-то, мадемуазель, сценарное искусство – вполне самостоятельный жанр. – На его бледной шее проступила вена так отчетливо, что можно было увидеть, как бежит кровь. Его реакция говорила мне, что я попала в цель и что интервью, увы, будет недолгим. – Да и разве то, что вы говорите, нельзя отнести и к журналистике? Разве журналисты не хотели бы быть писателями?

– А мне всегда казалось, что писать сценарии – все равно что писать инструкцию к стиральной машинке. – Я пошла в наступление. – «Нажмите сюда, поверните ручку, залейте воду… И тут свет должен померкнуть, камера медленно перемещается в сторону главной героини. Во весь экран мы видим ее испуганные глаза. К ней подбегает герой. Целует ее. Занавес. Конец. Белье постиралось, можете выгружать». Потом ваш вымученный текст попадает в лапы всезнающему режиссеру, и он легким движением руки фигурно вырезает из него все, что ему кажется лишним, вносит свои неоспоримо верные правки. Половина блестящих на ваш взгляд диалогов меняются в ходе импровизации актеров уже в первом же дубле. Ваши реплики, что хотели разлететься крылатыми фразами и оставить след в культуре, оказываются там же – в урне режиссерского кабинета, вместе с чеками за кофе и рисунками его детей. И никого уже не волнует, сколько часов вы потратили, подбирая нужные слова.

И я не помню, молчал ли он или возражал. Смотрел ли на меня со злостью или недоумением. Волна невиданного страха несла меня вперед. В моей жизни были мужчины. Немного и ничего стоящего. В восемнадцать лет я впервые осталась у одноклассника после выпускной вечеринки. Затем – череда в большинстве своем невинных встреч с редакторами, критиками, околокинематографическими личностями – всё тускло и блекло. Мужчины еще никогда не заводили меня, не пугали, не вызывали практически никаких чувств и эмоций. Они волочились за мной, иногда я делала им одобрительный жест, но все заканчивалось одинаково – ужасно скучно и бесполезно. Я не воспринимала их или старалась не воспринимать.

Когда мне было десять лет, моя мама застала папу в постели со своей подругой. Совершенно случайно вернулась с работы раньше времени. Она была беременна вторым ребенком и уже на самых ранних сроках чувствовала слабость и головокружение. Она хотела сделать папе сюрприз. Но он опередил ее. Опередил в той же самой спальне, в той же самой постели, в которой она собиралась вечером положить его руку на свой еще абсолютно плоский живот. От ребенка в тот вечер осталось лишь несколько красных капель на белье. В тот день наша семья разлетелась вместе с клочьями простыней и пуховых подушек. В тот день я поняла, что никогда не буду верить мужчинам. В тот день я поняла, что у меня никогда не будет подруг.

Но сейчас мне показалось, что передо мной в первый раз посадили мужчину, развернули, показали, но не сказали, что с ним делать. Дурацкая тонкая бретелька на майке под пуловером сползла с плеча и раздражающе впилась в кожу. А я не могла ее поправить. Я смотрела на него, а он будто сквозь меня. Я боялась, что, если положу руку себе на плечо и поправлю лямку, он подумает, что это дешевый соблазн, флирт. Что молоденькая глупышка из «умного» глянца пришла показать свою прыть.

Нет, он все же что-то говорил, быстро и сбивчиво. Диктофон наматывал минуты. Мои мысли безостановочно неслись вперед. Как сложно сконцентрироваться на его словах. У него сильный подбородок, чуть тронутый щетиной. Интересно, кем была его жена? Сколько женщин у него было? Какие? Черт возьми, да почему все это должно быть мне интересно? На его тонком запястье не было часов. Наверное, где-то в глубине его сумки прятался стеклянный флакон с песком. И видимо, когда последняя песчинка пересечет границу, он попросит меня закончить.

Внезапный телефонный звонок прервал его речь. Он взял трубку, приятный бархатный мужской голос пробормотал там что-то. «Понятно», – кратко ответил Мартин. На мгновение воцарилось молчание. Он устало потер лоб рукой. Я не знала, следует ли мне задавать еще вопросы или пора прекратить это шоу. Мартин убрал телефон и окликнул проходящего мимо официанта.

«Бокал “Гран Крю”, только хорошо охладите. Или нет! – крикнул он вдогонку. – Давайте бутылку и два бокала. Вы ведь никуда не торопитесь?..» – В его вопросе практически отсутствовала вопросительная интонация. Нет, он не спрашивал меня, он утверждал.

«Ну конечно». – В моей голове пронесся целый состав мыслей: совсем никуда, кроме как домой, дописывать анонс предстоящей ретроспективы Бергмана, который уже завтра должен выйти печать. И, боже, если я не успею, Норман уволит меня. В этот раз точно.

Официант принес бутылку, какую-то закуску и высокие бокалы. От их хрупкого стекла веяло холодом, будто их охлаждали вместе с вином.

От волнения я выпила первый бокал почти залпом. Мартин пил молча и смотрел то ли на меня, то ли в никуда. Его глаза блуждали по моему лицу еще рассеяннее, чем прежде. Он хотел что-то сказать, но молчал. Я тоже молчала. Мне было ужасно интересно, кто же это звонил и что случилось, но я не решалась спросить. Глупее и нелепее сцену было сложно себе представить.

Вино оказалось довольно крепким. За окном начинало темнеть. Туман рассеивался. Меня окутывало ощущение, что нас посадили в кадр немого кино. По краю верхней рамы окна медленно ползла муха. Откуда она взялась в середине осени? На секунду она задумчиво остановилась. За стеклом проплывали облака. Наверное, мухе казалось, что это она ползет по самому небу.

Наконец, опустошив второй бокал, он сказал что-то вроде: «Теперь можно и поменять направление вашей статьи. Нам только что отказали в финансировании, и вы первая, кто узнал об этом. Дерзайте!» Он улыбнулся. Улыбка его была наполнена равнодушной грустью, левый уголок рта скривился в саркастической дуге.

Пора уходить. Комедия начала приобретать драматические очертания, и я не знала, как реагировать.

– Они предложили мне переписать «Лолиту», сделать ее современную версию. Сказали, что, к сожалению, не готовы так рисковать. «Камера Обскура» – слишком сложная постановка, слишком сложное название. Кто ее сейчас знает, кто поймет? А вот тема маленькой развратницы всегда актуальна. Не так ли,