Сомнительные активы - Лика Белая

Оригинально, — она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, скорее — профессиональное раздражение. — Прямо как студент-первокурсник на своем первом семинаре по авангарду. Думаешь, достаточно всё усложнить, чтобы это стало гениальным?

— Это не диссонанс, — парировал Иван, нажимая на паузу. Резкая тишина оглушила их. — Это честность. Раньше я пытался спеть красиво о том, как мне паршиво. Теперь я просто показываю, как оно есть. Грязь — это грязь. Фальшь — это фальшь.

Лена тяжело вздохнула, словно этот вздох копился в ней все утро, и опустилась в кресло рядом с ним. Она провела рукой по лицу и в этом жесте была неподдельная усталость, которую не мог скрыть даже ее цинизм.

— Слушай, Ваня, я десять лет в этой кухне. Десять лет слушаю, как такие же, как ты, талантливые мальчики и девочки сжигают себя заживо, пытаясь докопаться до «истины». — Она посмотрела на него, и в ее глазах Ивану вдруг ясно представилась вереница этих призраков — всех тех, кто не дошел. — Знаешь, что в итоге? Пустые флешки, выжженные глаза и мамина квартира, куда они возвращаются, чтобы забыть, как пахла чужая слава.

— Голос в треке был слабым, — возразил он. — Он не просто ныл. Он выпрашивал жалость. Слышишь этот гитарный скулеж? Этот надрыв? Это не боль. Это позерство. Дешевый трюк.

— Это была искренность, — парировала Лена, отталкиваясь от косяка и медленно приближаясь, как хищник к добыче. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его затылку, по напряженным, как канаты, мышцам шеи. — Сырая, неотшлифованная, местами уродливая и оттого — настоящая. Та самая, что всколыхнула, перевернула зал. Та самая, из-за которой железная Алиса Рейн, против всех правил и доводов рассудка, в тебя поверила.

Услышав имя Алисы, он замер. Это было единственное заклинание, единственный пароль, способный заставить его задуматься насколько он прав. Не гнев, не страсть, не обида — нечто гораздо более сложное и опасное.

— Рейн поверила в проект, — поправил он, все так же не отрывая взгляда от мерцающего монитора, где застыла звуковая волна его прошлого. — В эффективный, многообещающий, хоть и проблемный актив. Я был браком, который можно перепрошить, дорогой и сложной машиной, требующей тонкой настройки. Не более того.

Лена фыркнула, но в этом звуке не было ни капли насмешки. Лишь усталое, почти материнское понимание.

— Нет, Ваня. Со всеми остальными она разбирается по телефону или через юристов. А с тобой — лично. И, видимо, она все еще верит в тебя, раз ты тут сидишь, а не в каком-нибудь дорогом реабилитационном центре знакомых знакомых твоего отца. — Она села на вращающийся стул рядом с ним и откатилась на почтительное расстояние, чтобы видеть его профиль, сжатую челюсть, тень на щеке. — Она в тебя вложилась, Ваня. Глубоко. Не только деньгами твоего папочки, которые для нее, уверяю, просто цифры в договоре. Собственной репутацией. А для такой, как она, ее имя, ее профессиональный вес — это единственная валюта, которая имеет значение. Это дороже любых денег. И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что она, черт возьми, не ошиблась. Ты не сломался. Ты не сбежал. Ты закаляешься в этом аду. Просто, ради всего святого, прекрати делать это с претензией на вселенскую правду.

— Знаешь, что самое смешное? Пять лет назад мне звонил Макс из «Студии 13». Умолял перейти к нему, сулил золотые горы. Мы как раз делали тот самый проект «Серая зона», который потом взял гран-при на «Белом шуме». Ты его не слышал, конечно, он благополучно сгинул. — Она горько усмехнулась, и эта усмешка была похожа на шрам. — А знаешь, чем это кончилось? Через месяц после победы Макс продал все права лейблу, даже не упомянув моего имени в договоре. Я осталась с нулем. Ни копейки. Но с долгами за аренду этой самой дыры и с четким, выжженным в мозгу пониманием, что в нашем бизнесе доверять — самая дорогая роскошь, которую я не могу себе позволить.

Она подошла вплотную к нему, и ее розовые пряди упали на лицо, скрывая выражение глаз, но не дрожь в голосе.

— Так что этот твой «Протокол тишины»... — она кивнула на монитор, и ее палец с облупившимся черным лаком лег на столешницу, — это не просто твой личный трип, Ваня. Это и мой шанс. Шанс доказать, что можно сделать что-то по-настоящему стоящее, не предав по дороге ни себя, ни тех, кто в тебя поверил. Так что, будь добр, — ее голос стал тихим и твердым, как лезвие, — закончи свой сеанс самотерапии и начни, наконец, работать как профессионал. Потому что я больше не могу позволить себе роскошь верить в очередного сгоревшего гения.

***

Давление в студии изменилось прежде, чем она переступила порог. Воздух стал плотнее и насыщеннее, будто пространство сжалось в ожидании. Иван почувствовал это ещё до щелчка замка - сдвинул наушники на шею и обернулся к двери. Алиса вошла почти беззвучно. В руках она держала два стаканчика с кофе. Кофе от Алисы постепенно входил в ритуал их студийных будней.

— Капучино с корицей для дамы с идеальным слухом, — она протянула один стакан Лене, и в углу ее губ дрогнула едва заметная улыбка.

Та взяла стакан с откровенным удивлением, стараясь скрыть смущение за привычной маской. — Надеюсь, там тройная порция эспрессо. Кое-кто тут довел меня до состояния зомби.

Алиса поставила второй стакан рядом с Иваном, на самый край стола, аккуратно отодвинув пачку мятных леденцов. — И черный, без всего, для главного виновника моей преждевременной седины.

Она заняла свое место у стены, сняла мокрое пальто и осталась в строгом, но простом сером платье. Иван почему-то вдруг обратил внимание на ёё руки - тонкие пальцы, ни колец, ни браслетов — только тонкий кожаный ремешок на левой руке.

Она не спрашивала, не комментировала, не требовала отчета. Ее присутствие было иным — принимающим. Как будто она пришла не проверить подопечного, а поддержать союзника.

Иван снова надел наушники, но теперь его движения изменились. Исчезла ярость патологоанатома, вскрывающего труп собственного прошлого. Появилась точность дирижера, уверенного в своем оркестре. Он запустил переработанный «Neon Rain», и студия наполнилась звуком, который был уже не исповедью, а заявлением. Голос, прошитый стальными нитями, бит, шатающийся, как пьяный, но не падающий, тот самый пронзительный синтезаторный сигнал-заноза.

Алиса слушала, неподвижно стоя у стойки. Она не