Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Кирилл Андреевич… – сказала Таня дрогнувшим голосом. Она и сама не знала, почему так страшно волнует ее предстоящий разговор. В то, что Болховитинов не предаст, она уже верила. Почему же сейчас она чувствовала себя точно на краю пропасти? Она еще раз собралась с силами и взглянула на него, прямо в глаза. Болховитинов ответил ей таким же прямым взглядом, немного удивленным и встревоженным, – видимо, ее голос прозвучал сейчас очень уж странно. «Что с вами?» – спрашивали его глаза.

– Кирилл Андреевич, мне нужно поговорить с вами, – сказала она. – Я сейчас объясню, в чем дело. Но только… независимо от того, чем кончится наш разговор, вы должны дать мне слово, что никогда и никому о нем не расскажете…

– Ну разумеется, – сказал он, пожав плечами. – Даю вам слово, никому и никогда.

Таня зачем-то поправила волосы и провела кончиком языка по пересохшим губам. Ей показалось вдруг, что в комнате невыносимо жарко.

– Кирилл Андреевич, у вас много денег?

– Денег? В каком смысле, простите?

– Господи, в самом прямом и обыкновенном; вы говорили однажды, что получаете около десяти тысяч карбованцев в месяц. У вас остается что-нибудь от этой суммы или вы всю ее проживаете?

Болховитинов рассмеялся.

– Ах вы вот о чем! Разумеется, у меня есть деньги. Прожить одному тысячу марок в месяц не так просто, даже при здешних ценах. Сколько вам нужно?

– Это не мне, Кирилл Андреевич. Это… это все гораздо сложнее, вы понимаете?.. Дело в том, что… мне поручили поговорить с вами…

– Кто?

– Ну… мои друзья, если хотите. Здесь есть люди, которые… которые стараются что-то делать – ну, помогать старикам, инвалидам, спасать молодежь от мобилизации в Германию… и вообще…

Она запнулась и умолкла.

– Что «вообще»? – спросил Болховитинов, не дождавшись продолжения.

Таня молчала, охваченная паникой. Она чувствовала, что начала разговор совсем не так, допустила какую-то ошибку. Но в чем?

– Тогда позвольте уточнить один момент, – сказал Болховитинов. – Вы говорите: помогать старикам. Это задача, так сказать, чисто благотворительная. Но укрывать молодежь от мобилизации? Мне кажется, это носит уже несколько иной оттенок. Вам это не приходило в голову?

Таня не поднимала глаз. Сейчас она была готова откусить свой мерзкий язык. Ведь Володя ее предупреждал! Он еще передал слова Кривошипа: «Пусть говорит так, чтобы тот ни о чем не догадался»; а она с первого же слова…

– Я не то хотела сказать, – пробормотала она. – Правда! И потом, я вообще не говорила – укрывать… я сказала – спасать, это немножко не то…

– Не совсем улавливаю разницу.

– Ну, вы понимаете… иногда можно сделать что-то заранее, например подкупить врача, чтобы тот выписал справку о непригодности… или просто дать взятку в полиции или в арбайтзамте…

– Ах вот что, – кивнул Болховитинов. – Да, это конечно не прямое укрывательство, вы правы. Но, так или иначе, это все равно является организованным противодействием власти. Разве не так?

– Организованное противодействие? – зачем-то переспросила она.

– А еще короче – саботаж.

Таня беспомощно пожала плечами:

– Ну, если хотите…

– Я хочу только одного – разобраться в вашей просьбе. И понять, для чего вам нужны эти деньги – на благотворительность или на…

– Да можете вообще их не давать! – закричала Таня почти уже сквозь слезы. – Не нужно мне от вас никаких денег!

– …на резистанс, – спокойно докончил Болховитинов. – Я хочу сказать – на борьбу с немцами. Вы в этом участвуете, да?

– Да, да, да! – крикнула она, глядя на него круглыми злыми глазищами. – Будто сами не можете догадаться!

– Почему же, я догадался, – спокойно сказал Болховитинов. – И вашему подполью нужны деньги?

– Ну да…

Болховитинов долго молчал, вертя в пальцах зажигалку.

– Почему вы решили обратиться именно ко мне? – спросил он наконец, не глядя на Таню.

– Мы подумали, что у вас могут быть деньги… и что вы не выдадите нас немцам.

– «Подумали»! Что значит «подумали»?… Ведь гарантии у вас нет? Ведь я в принципе могу все-таки оказаться мушаром – простите, я хочу сказать – доносчиком? Или даже агентом-провокатором?

– Конечно, – согласилась Таня уныло.

– Как же вы могли рисковать?

– А как можно без риска в таком деле?

– Тоже верно, – усмехнулся Болховитинов. – Вашу работу в комиссариате следует, по-видимому, отнести к разряду того же неизбежного риска?

Спрашивая это, он смотрел теперь прямо на нее. Таня почувствовала, что бледнеет. Но отмалчиваться было уже поздно. Она судорожно глотнула и сделала головой утвердительное движение.

– Да, – сказала она. – Да, конечно.

И тут же добавила по-детски наивно:

– Только вы, пожалуйста, никому не говорите!

Болховитинов хотел что-то сказать – и не смог, точно у него вдруг перехватило дыхание; он встал, помедлил, потом быстро подошел к сидевшей в своем углу Тане и, наклонившись, поцеловал у нее руку.

– Спасибо, – сказал он сдавленным голосом. – Если бы вы знали, что вы сейчас для меня сделали. Спасибо… вам и вашим друзьям.

Болховитинов отошел, сел на место. Таня продолжала следить за ним настороженным и в то же время каким-то отсутствующим взглядом, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Деньги я вам, разумеется, давать могу, это не проблема, – продолжал он. – Марок семьсот в месяц хватит пока? Я около трехсот проживаю, как-то так выходит… Сам даже не пойму, куда деваются. В прошлом месяце, правда, козу купил…

– Господи, – словно очнувшись, сказала Таня, поднимая брови. – Какую еще козу?

– Ну, такую, которую доят. – Болховитинов вытянул руки и резво пошевелил пальцами. – У моей квартирной хозяйки дети, а молока не достать. Ну вот, коза там продавалась по соседству, так я ей козу эту презентовал. Бедная женщина, муж на фронте, – объяснил он извиняющимся тоном.

– Семьсот марок в месяц, – сказала Таня недоверчиво, – но это же целое состояние. Семь тысяч карбованцев!

– Ну да, и потом, я могу ведь взять те деньги, которые фирма перечисляла на мой счет в банк все эти месяцы, я не забирал жалованье полностью, к чему оно мне…

– Я об этом поговорю,