Стон дикой долины - Алибек Асылбаевич Аскаров

Возможно, он бы и переехал, если бы дом «повыше», куда указало начальство, стоял готовый. Не только дома, вообще никакой помощи не оказали — как всегда, ограничились лживыми обещаниями да пустыми советами. Кто поверит, что начальство построит Кариму дом на возвышенности, если даже прохудившуюся кошару хотя бы раз в год подлатать не могут?!

Надеялся на Бога, но он так и не уберег жалкий домишко Карекена в Ботапском ущелье...

В тот год зима выдалась необычайно морозной, выпало много снега, а весна пришла раньше обычного. Скопившийся за зиму обильный снег быстро стал сплошь ноздреватым, и со склонов с шумом хлынула ручьями талая вода, соединяясь в тесных ущельях в бурные реки. Один из таких необузданных потоков с грохотом ворвался и в Ботапское ущелье. Все это Карим видел собственными глазами.

Выгнав скот пастись на полуоголившемся солнечном склоне, он в полудреме распластался на плоском валуне... Неожиданно из-под земли раздался устрашающий рев. Карим мгновенно вскочил на ноги, решив, что с горы свалился еще один кусок скалы. Приставив к глазам ладонь, посмотрел на покрытые льдом вершины Алтая. Но, сколько бы ни вглядывался, никакой опасности сверху не заметил.

А рев тем временем все усиливался, закладывая уши. Более того, задрожала земля, и Карим подошвами ног ощутил грозную мощь стихии.

В следующий момент он уже лицезрел черное чудовище хлынувшего по дну ущелья селя, который сметал и переворачивал все на своем пути. Словно это был грозно рычащий, роняющий изо рта пену, взметающий ввысь свой грязный язык гигантский дракон, беснующийся в клубке дикой схватки.

— Сель! — испуганно заорал Карим.

Он и произнести это не успел, как ненасытный черный зверь, мчащий по ущелью на своем длинном хвосте вперемешку с водой, грязью и снегом деревья и валуны, поглотил и овечью кошару, и его убогую избушку.

Это было пугающее зрелище, совсем не для слабонервных, от которого у Карима сердце ушло в пятки.

Когда вода наконец спала, он сбил в кучу овец и спустился вниз. От заимки, которая еще утром спокойно стояла на месте, и следа не осталось. Сель срезал ее как бритвой, слизал, словно ничего тут и вовсе не было.

Дурную весть не скроешь. До аула мгновенно долетел слух, что Карим остался без жилья.

То ли сжалилась и решила протянуть руку помощи в трудный момент, то ли уже давно симпатизировала Карекену, только тетушка Нарша на следующий же день, потуже обвязав поясницу платком, решительно направилась в сторону Ботапского ущелья.

Когда добралась, увидела, что ущелье уже заполнили любопытные аулчане и начальники всех уровней.

— Эй, Какантай! — сердито окликнула управляющего отделением Нарша, едва подошла к толпе. — Ты из кожи вон лезешь ради благополучия скота. Почему же ни разу не вспомнил о положении пастуха? Сколько лет несчастный Карим ютился в прохудившемся домишке, честно пас твой скот, но разве ты считал его человеком?! Не считал! Это раз. А что бы ты делал, если б беднягу унесло вчерашним наводнением и он бы погиб? Да у тебя ни один волосок на голове не дрогнул бы, ясно?! Это два. Зря ты так, дорогой наш начальничек, пусть он и глухой, но мужики в наше время на дороге не валяются... Можешь сегодня же забрать свой скот под отчет обратно!

— Погоди, Наршеке, успокойся... — ничего не понимая, сказал Какантай.

— Не с чего мне успокаиваться! — задыхаясь от гнева, откликнулась Нарша. — Сегодня я забираю Карима к себе, понятно?

Люди, собравшиеся на крик Нарши, застыли, пораженные ее словами. Но тетушке не было никакого дела до них, в следующий миг она, махнув рукой, позвала одиноко стоявшего поблизости на валуне Карекена:

— Эй, Карим, иди сюда! Ты вовсе не такой горемыка, как считают некоторые. Какой еще мужик сумеет, как ты, сорок лет без потерь пасти совхозных овец? Ну-ка, скажи, кто?! Они презирают тебя за кротость, насмехаются над твоей глухотой. Пусть! Ты половинка, и я половинка. Давай оставшиеся годы проведем вместе, соединим свои жизни и станем друг другу опорой. Идем за мной!

Услышав слова Наршы, расчувствовавшийся Карим заплакал. Увидев плачущего Карекена, разревелась и Нарша. А собравшиеся, заметив, как льют слезы два старика, мигом согнали застрявшие в уголках губ улыбки.

Вот так Карекен в шестьдесят три года, в возрасте пророка, сдал государству подотчетный скот и сразу переехал в дом Нарши. Криком и угрозами она выхлопотала у начальства причитающуюся Кариму пенсию.

С тех пор прошло уже больше десяти лет, и, как тетушка Нарша и говорила, служа друг другу опорой, живут теперь старики вместе в ветхом домике на краю обрывистого берега речки.

Хотя в любой работе руками Карим был неуклюж, что касается скота, тут он был непревзойденным пастухом и себя не щадил.

Последние лет пятнадцать-двадцать начальство, проявив жалость в связи с его одиночеством, поручало ему пасти лишь яловый скот. Приняв по осени свыше ста голов нагулявших жирок ягнят и овечек, Карим уже через один-два месяца мог узнать любую свою овцу и успевал каждой дать прозвище...

Карекен всей душой любил подопечных, замечал их повадки, любовался норовом. Бывало, сидит и разговаривает сам с собой:

— Да я про ту пугливую Козочку говорю...

— А вчера Бурый Кабден копытце разбил...

— Ну поглядите-ка вы на Метрея — норовом вылитый дед!..

— Опять Серый Касиман шалит...

— Как Артист с камня-то скатился, похоже, сплясать вздумал...

Что любопытно, меняя отары, он не менял кличек, которые присваивал овцам. Распределяя понятные только ему самому прозвища, он учитывал норов и внешний вид животного, особенности копыт и рогов, масть и манеру блеять. Те же клички распространял и на новую отару.

Первое время по приезде в аул Карим, вся жизнь которого прошла в горах рядом с овцами, мучился, не в силах усидеть в четырех стенах. Не находя себе места в доме, он долгие дни проводил прохаживаясь по улице, а когда надоедала и она, взбирался на ближайший пригорок и наблюдал сверху за аулом.

Однажды, когда он вот так сидел на взгорке, наслаждаясь солнечными лучами, к нему не спеша взобрался учитель Мелс.

— Кареке, ужас какой-то! — придвинув рот к уху Карима, прокричал он. — Я вчера услышал про вас такое, что человеку просто поверить невозможно. Очевидно, шутки у ваших ровесников чересчур крепкие!

— Этих остряков уже не исправить, любят почесать языками...

— Всю ночь о вас думал, покой