Птичка, успевшая улететь - Юля Артеева

Сажусь в автобус, устраиваюсь около окна и включаю музыку. Чувствую себя странно. Будто бы обманываю святого Николая и одновременно с этим говорю ему правду. Даня мне нравится, и я ей, кажется, тоже. Птичка упрямо молчит, но я вчера проверил… Никто так не целует, если не хочется.

Но от этого только страшнее.

Вслушавшись в текст песни, я проверяю название и растерянно хмыкаю[3].

Не слишком ли ее много? Но, тем не менее, я пускаю трек на повтор и отправляю его Чернышевской.

Прислоняюсь к холодному стеклу головой и смотрю за окно. Высокие дома, яркие вывески, много света и огней. Сколько этот город потребляет электричества? В его центре мне не нравится. Он заставляет меня чувствовать себя нищим провинциалом, у которого нет никаких перспектив и ничего общего с этими людьми в дорогих пальто.

А вот в спальном районе, где живет Коля, мне почти комфортно. Он не так уж сильно отличается от тех мест, где я вырос. Тут вместе со старой краской на домах слезает весь напыщенный глянец столицы.

До нужной остановки доезжаю в странном состоянии. Не понимаю, что я тут делаю. Интересно, насколько это будет по-скотски, если напишу Дане, что прогулка отменяется, и уеду к парням? Черт, ну и каша в голове.

Буквально насильно заставляю себя дойти до ее дома. Падаю на скамейку и угрюмо пялюсь на свои кроссы. Надо будет спросить у психолога, что такое избегающий тип привязанности.

Дверь подъезда открывается, чтобы выпустить на улицу мою птичку. Локоны, яркие глаза, какие-то цепочки, колечки. Куртка распахнута, а под ней – нежно-розовый свитшот. Куколка. Каков шанс, что я смогу ее не обидеть? И что она захочет быть со мной?

– Привет, – говорит смущенно.

– Привет.

– Ты странно смотришь, – резюмирует Дания, чуть нахмурившись.

Пожимаю плечами, продолжая сидеть на скамейке. Наверное, стоило бы встать.

Вместо этого говорю:

– Ты красивая. Похожа на Барби.

Она нервно запахивает куртку, пряча от меня пастельный розовый цвет. Бормочет, отводя глаза:

– Так и знала, что не надо его надевать.

Я поднимаюсь на ноги, подхожу к Чернышевской, заставляю отпустить края бомбера и развожу их в стороны, изучая свитшот. Кладу ладони Дане на талию, и из-за того, как моя смуглая кожа контрастирует с нежным цветом ткани, они кажутся мне грязными.

– Если бы я попросил… – сглотнув вязкую слюну, спрашиваю тихо, – ты бы смогла попытаться? Вывезти.

Смотрю, как округляются ее глаза. Испугалась?

Но затем Чернышевская улыбается, чуть прищурившись, от чего сразу приобретает какой-то заговорщицкий вид.

Говорит:

– Попроси и узнаешь.

Я наклоняюсь и втягиваю в себя запах ее волос. До упора, на все ребра. Мне ее хочется. Но я не уверен, что справлюсь.

И все же шепчу Дане на ухо:

– Пожалуйста…

Она поднимает руку и пробегается кончиками пальцев по моей щеке. Потом обнимает меня за шею и говорит весело и беспечно:

– Ладно, Капралов, уговорил!

Вот так просто.

Я целую ее торопливо, пока не успела передумать, и начинаю улыбаться прямо ей в губы. Сумасшедшая птичка.

Глава 16

Руслан

Мы медленно и бесцельно бредем по бульвару. Вечера становятся все холоднее, так что я чувствую, как стынут маленькие пальчики Дани в моей руке. Наверное, стоило предложить ей хотя бы кофе где-нибудь попить, а не просто таскаться по улице. И, как ни странно, у меня даже есть на это деньги. Дядя платит мне за работу в кофейне не охренеть какие гонорары, но хотя бы что-то. А когда я перестал бесцельно спускать бабло на алкоголь и другие способы убиться, даже что-то начал откладывать. Случилось это не так давно, но на кофе мне бы хватило, конечно.

Скашиваю взгляд на задумчивую Чернышевскую. Как об этом спрашивают? Был ли я вообще когда-нибудь с девушкой в кафе?

От этих размышлений сам себе кажусь убогим и жалким.

– Расскажи что-нибудь о себе? – вдруг просит Даня.

– Зачем?

Она пожимает плечами:

– Мне интересно.

– В моей жизни не было ничего интересного, птичка.

– Рус. – Чернышевская сжимает свои холодные пальчики на моей ладони. – Я ничего о тебе не знаю. Так наши от… эм-м-м, наше общение не ждет ничего хорошего. Дай мне хоть что-нибудь. Откуда ты?

Со вздохом называю свой родной город и не встречаю и тени узнавания в ее глазах. Конечно, она о нем не слышала. Я бы и сам предпочел о нем не знать.

Почему-то начинаю раздражаться:

– Не знаю, что еще тебе рассказать. Отца не знаю, воспитывал отчим. Ну, как воспитывал, скорее присутствовал. Мама была… Они оба погибли, и Коля меня забрал. Вот и вся история.

– Вряд ли это прямо вся история. Но если ты так реагируешь, то лезть я, конечно, не буду.

Дания напускает на себя обиженный и высокомерный вид, чем злит меня еще сильнее.

Не справившись с агрессией, спрашиваю слишком жестко:

– Хочешь зайти куда-нибудь? Холодно.

Это вообще не выглядит как предложение, на которое хочется согласиться, даже я это понимаю. Вот и Чернышевская говорит с сомнением в голосе:

– Мы договаривались просто погулять.

– И что? Стесняешься со мной где-то появляться?

– Рус… – Даня оглядывается и тянет меня в сторону какой-то скамейки. – Иди сюда.

Нехотя подчиняюсь и позволяю ей усадить себя на лавочку. Сама она встает напротив, между моих разведенных коленей, и принимается ласково гладить меня по голове. Иногда бережно касается лица, иногда спускается на шею. И если сначала я не понимаю, что она делает, то спустя всего минуту уже готов урчать от удовольствия. Утыкаюсь лбом ей в живот и чувствую, как Чернышевская ведет кончиками пальцев от затылка дальше к шее, заползает под ворот куртки, и мне хочется застонать в голос. Как же, блин, приятно!

Она гладит, где-то надавливает, где-то нежничает, и каждым движением как будто приручает. У меня все мышцы от ее прикосновений превращаются в теплую бесполезную субстанцию.

Может, нам вообще не следует разговаривать? Без слов у нас как-то лучше получается…

И она произносит, словно убаюкивает:

– Я знаю, что тебе неприятно говорить о себе, Руслан. Больно, наверное. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Я просто хочу быть чуть ближе, поэтому спрашиваю.

Молчу, почти готовый сдаться. А Дания докидывает, особенно ласково ведя пальцами по моей шее:

– У тебя нежная кожа. Не ругайся, это не оскорбление… Просто не думала, что мой волчонок такой мягкий.

Губы растягивает шальная улыбка, а в груди тугие воронки