Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Почему не макают перья в чернильницы? Почему учитель не стоит перед классом, как положено, а сидит на стуле, да еще прислонясь затылком к стене? Почему глаза закрыты? Почему указка стучит по доске, на которой ничего не написано?

Белая входит в класс. К ней поворачиваются лица – и широкие необычайно, с припухшими веками и раздутыми щеками, из-за которых едва видны глаза, и очень узкие, с обтянутыми кожей скулами и огромными дырами глазниц. Взгляды у всех – усталые и сонные до отупения. Школьники одеты в тулупы и шубы, некоторые – в шапках. Учитель – в нелепом пальто канареечного цвета, кажется дамском.

– Вы приехали, – отчего-то шепотом произносит он по-русски, и его отекшее безобразно лицо озаряется радостью. – Я говорил детям, я обещал – и вы приехали. Какое счастье…

– Здравствуйте, – говорит Белая. – Я из Москвы, из Деткомиссии.

– Вы можете открыть ее прямо сегодня? – опираясь на указку, учитель встает со стула и, тяжело шаркая, ковыляет к Белой (а валенки у него – с разрезанными голенищами, чтобы опухшие ноги влезали). – Прямо сейчас – можете? Мы же каждый день занимаемся – до темноты, вы сами видели. И ждать уже нет сил…

– Что открыть? Где?

– Столовую. Вы же столовую приехали открывать? Столовую при школе? – Учитель все пытается застегнуть пуговицы допотопного пальто, натянутого поверх нескольких кофт и свитеров, но пальцы не слушаются.

– Нет, – качает Белая головой. – Я просто с инспекцией.

– Не шутите так! – От волнения сил у учителя прибавляется, и пальцы наконец справляются с последней пуговицей у горла. – Мне сообщили в КОНО, и вполне официально, что первые столовые всегда будут при школах – но только при действующих. Иначе для чего же мы тут сидим – всю осень и зиму?

– Простите, – говорит Белая. – Столовой пока не будет. Идите домой.

Учитель долго смотрит на нее, тряся одутловатой физиономией и сутулясь с каждой секундой все больше, словно на глазах уменьшаясь в росте. Пальто его сминается в поперечные складки – складывается большой желтой гармошкой.

– И вы идите домой, дети! – обращается Белая к школьникам.

Те по-прежнему сидят, очевидно, не понимая ни слова по-русски; у ртов распускаются и пропадают мелкие облачка пара. Некоторых уже сморил сон – лица, потеряв всякую осмысленность, свесились на грудь, глаза прикрылись.

– Скажите же им, чтобы шли домой! – оборачивается Белая к учителю.

Но тот уже взгромождается обратно на свой стул, как старая курица на насест. Застегнутое пальто сдавливает распухшую шею, и он вновь расстегивает ворот. Затем внезапно лупит с размаху указкой куда-то назад и вверх – лупит не глядя, но метко попадает в самый центр доски: от звонкого шлепка задремавшие было ученики суматошно дергают головами, таращат пустые глаза.

– Уходите. – Учитель прислоняется к стене и прикрывает веки. – Не мешайте вести урок.

Белая окидывает взглядом парты: вместо тетрадей перед учениками – клочки газет. У некоторых в руках зажаты не перья – сучки. Чернильниц на партах – ни единой.

Белая кивает извинительно и выходит вон, аккуратно затворив дверь.

– Хорошо, – говорит она ожидающей снаружи Яшкиной. – Идемте в сельсовет.

Находят домик совета быстро: он стоит на пригорке, на главной улице села, и снег вокруг вытоптан обильно – людскими ногами, конскими копытами и полозьями саней. Изба – ладная; окружающий забор – высокий и крытый козырьком: видно, прячется во дворе немалое подсобное хозяйство. С улицы же виден лишь ветряк домашней мельницы: огромные крылья висят над подворьем, как черный крест. Окна совета темны, но темнота шевелящаяся, живая: там дрогнет занавеска, тут мелькнет за стеклом какая-то тень – верно, внутри берегут керосин или свечи, не зажигая до ночи.

В самом доме стоит крепкий людской дух: пахнет потом, дыханием множества ртов и немытыми волосами. Человеческой речи не слыхать, но по шевелению воздуха вокруг, по идущим со всех сторон слабым волнам тепла Белая понимает: люди! Иногда из темноты доносятся звуки человеческого присутствия: то вздох, то всхрап, то хриплый кашель – клокочущий, откуда-то из глубины живота. Зрение скоро привыкает к царящему внутри мраку – глаза начинают различать происходящее, наконец видят обитателей села. Как же много их вокруг!

Отчего-то все они слеплены в гроздья – по пять, по восемь, а то и по дюжине тел: никто не сидит и не лежит отдельно, сам по себе, а только – вместе. Тесно – как в связке – сидят по лавкам женщины, обняв друг друга и замерших на коленях младенцев. По полу кучкуются мужики: развалились под окнами, у стола, в агитационном уголке – тела, и опухшие уродливо, и высохшие до костей, лежат вповалку, как поленья в дровнице. Печку облепили старики: приклеились щеками, плечами и спинами к беленому боку, разложили по нему белые же бороды, припечатали сверху морщинистыми руками – не видать самой печи, ни пяди, ни полпяди, а только покрывающую ее старую плоть. Все – молчат. Все – дышат, расходуя силы не на пустой разговор или телесную суету, а только на обогрев избы. Изредка кто-нибудь отделяется от своей группы и, вяло шевеля конечностями, тащится к ведру с водой; напившись, возвращается и прилипает обратно.

Почему все они сбились сюда, в совет? Это что – собрание?

Ответ дает председатель сельсовета: он обнаруживается чуть позже – входит, приволакивая ноги, шаркающей походкой опухшего. Вынимает из запертого на ключ сундука керосиновую лампу – зажигает. Из закрытого на амбарный замок подпола достает пару поленьев – подкидывает в печь. Если керосин с дровами не прятать, поясняет, мигом растащат по домам, даром что квелые. Столичным гостям поначалу радуется живо и смотрит с надеждой, но, узнав в них всего лишь инспекцию, тотчас утрачивает всю свою радость и оживление.

Да, объясняет: живем сообща, всем миром, уже который месяц. Да, дрова у многих кончились, а заготовить сил нет – вот и тянется народ в совет, к теплу. Ведь и одежда зимняя мало у кого имеется, потому в холода на улицу ходят не все. Еды давно уже нет – ни у кого. Скот и птицу забили еще осенью, собак с кошками тоже, мышей с ящерицами переловили. Что едят люди? Дрянь всякую едят: выкапывают из-под снега траву, толкут и варят ветки. Хвою собирают, шишки, мох. Желуди еще мелют и вываривают в семи водах. Кто подурнее – те уже камни глотают, варят похлебку из песка. Пытались толочь дерево, но есть не смогли. Один, правда, истолок и съел дубовую квашню для теста – та пахла хлебом. Ждем весну, ждем тепла и свежей травы. А больше весны ждем грузов из центра. На хлеб не надеемся, но, может, гороху подвезут или жмыху подсолнечного. Не знаете, будут ли грузы в этом