Большая книга чепухи - Эдвард Лир

Подниматься и спускаться по лестнице мне уже не так легко. Я мечтаю жениться на какой-нибудь приличной птице, построить с ней гнездо на одной из моих развесистых олив и поселиться там на всю оставшуюся жизнь, спускаясь на землю лишь в самых экс-дрянных случаях.

Это письмо ужасно глупое. Прости!

Большой индийский плюх

Симла, 24 апреля 1874

О Чичестер, мой Карлингфорд!

О славный Фортескью!

Я за тебя ужасно горд!

Я так тебя люблю!

Ты – пэр! Не должен ты отнюдь

В работе тяжкой спину гнуть,

Теперь устроим пир!

Ура! Виктория! Ура! —

Весь твой – сегодня и вчера

И завтра – Эдвард Лир![3]

Твое послание пришло вчера вечером пересылкой из Калькутты и чрезвычайно меня порадовало. Жаль, что я не могу сейчас долго писать, но у меня припасен уже надписанный конверт, который я надеюсь заполнить до краев позже.

Надеюсь, что я смогу выдержать это путешествие по палящей жаре и прибыть в Бомбей до 12-го числа, когда закончится мой шишдесят второй год и я въеду в шишдесят третий.

В последний раз я писал тебе из Дарджилинга. С тех пор я проехался вдоль Ганга до Аллахабада, побывал в Агре, Гвалияре, Бхактапуре, Маттре, Бриндабунде, останавливался на десять дней в Дели, где сделал Деликатнейшие зарисовки Деликолепной архитектуры, ел местные Деликатесы и предавался без-Делию!

Наконец я сел в Делижанс и отправился в Сахаранпор, оттуда в Дехру и Рурки, проехал по Гангскому каналу до Хардвура, где стал свидетелем большого индуистского праздника, на который в юбилейный год съезжается до трех миллионов пилигримов. (На этот раз их было всего 200 тысяч – тоже неплохо!)

Все эти набожные и очень грязные люди строго блюдут обычай Общего Омывания, то есть на рассвете 11 апреля они все вместе и одновременно прыгают в святые воды Ганга-ПЛЮХ!!!

Наконец я приехал сюда, где снял дом со слугами для себя и своего Джорджио. В общем, я чувствую тут себя важной шишкой, и, хотя мне это немного неприятно, что поделаешь! Я не заношусь; в конце концов, ты теперь Пэрл творения, а я всего-навсего презренный Пийзажист!

Искусство стояния вверх тормашками

Вилла Эмили, 14 апреля 1877

Я по-прежнему живу от одного дня до другого. Работаю как вол ежедневно, за исключением сред, когда ко мне приходят смотреть на мои творения кисти и кое-что время от времени раскупается.

Жаль, что твоя чудесная супруга не может увидеть двух больших картин, о которых мой друг и поклонник таланта сэр Спенсер Робинсон выразился так: «В Англии таких картин с огнем не сыскать». Прочие зрители, кажется, тоже впечатлились; некоторые даже от восторга вставали вверх ногами, и кое-кто – увы! – повредил себе при этом мозги.

Но вот что действительно приятно: ни в один из предыдущих периодов в истории английского костюма дамы не могли так пылко отдаваться порывам восхищения без урона Для естественной стыдливости и целомудрия, в то время как сейчас мода позволяет им вставать вверх ногами сколько угодно, без опасения за надлежащий порядок их юбок!

Хорошо, что я не сороконожка

Вилла Теннисон, Сан-Ремо, 23 декабря 1883

Как худо, наверное, быть сороконожкой! Каждое воскресенье утром я благодарю Бога, что не родился сороконожкой, ибо в этот день у меня происходит еженедельная обрезка ногтей и прочие манипуляции с ногами. Если с десятком пальцев на ногах такая морока, что было бы, если бы Творцу пришло в голову сотворить нас сороконогими! Вообрази, пришлось бы стричь ногти на двухстах пальцах!

Далее мои размышления и догадки обратились в сторону царственных особ, принцев, герцогов и разных пэров. Стригут ли они ногти у себя на ногах? Я понимаю, что спрашивать самих высоких особ об этом бессмысленно – их благородное воспитание не допускает даже упоминания о таких низких материях. Но я не оставляю надежды как-нибудь узнать у тебя – по-прежнему ли ты терпишь эту гадкую обузу или расстался с ней после того, как удостоился звания Лорда?

Что касается моих дел и моего здоровья, тут нечем похвастаться. Вскоре после моего прошлого письма со мной случился скверный припадок или приступ болезни, я упал – к счастью, в саду – и оставался без чувств некоторое время. Приступ с тех пор не повторился, но остается угроза. Я редко выхожу теперь за ворота моей виллы и вполне готов к внезапному отбытию, – жалея лишь о том, что не могу, как я надеялся, оставить свои земные дела в должном порядке…

Вареный барометр

Вилла Теннисон, Сан-Ремо, 19 февраля 1886

Я очень огорчился, узнав о твоем нездоровье. Что касается меня, то я сегодня уже не лежу, а сижу в постели. Каждые три часа я принимаю лекарство, и кашель, который тряс меня так, что оторвались палец на левой ноге, два зуба и три бакенбарда, теперь, слава Богу, немного утих.

Но я до сих пор очень нехорош и покидаю постель только тогда, когда меня перетаскивают в кресло. Одна отрада, что солнышко ярко светит.

Я по-прежнему сильно скучаю по тебе, но даже не могу пожелать, чтобы ты очутился здесь, потому что, хотя солнце с каждым днем жарче, но ветер очень холодный.

Хассаль, мой врач, мучает меня своими проклятыми термометрами и барометрами. Как будто я без термометра не могу сказать, когда восточный ветер пронизывает меня насквозь – даже в солнечный полдень.

Сегодня днем я, назло ему, заказал себе на обед вареный барометр, а на ужин – два термометра под сладким соусом!

Ничего не скажешь!

Вилла Теннисон, Сан-Ремо, 10 декабря 1886

Однажды в деревне на молитвенном собрании произошел такой диалог.

Первая старуха (уныло). Скажите мне что-нибудь!

Вторая старуха (так же). Что я скажу?

Первая старуха (так же). Как я скажу?

Вторая старуха (так же). Не о чем говорить!

Обе старухи (вместе). Скажите хотя бы это!

Я пишу эту записку, потому что и я ничего не могу тебе сказать, кроме того, что мне не хуже, даже временами как