Прощаль - Борис Николаевич Климычев

последних рядах партера, в стороне от настенных светильников, так чтобы видеть всех, а его самого видели бы немногие. Это был Петр Иванович Кузичкин. Билет в общественное собрание он купил по документам нижегородского купца первой гильдии Фёдора Ивановича Самсонова. И никого это не удивило. Куда деваться богатому деловому человеку вечером в чужом городе? Конечно же, идти в общественное собрание! Но Кузичкин был разочарован тем, что эти проклятые купцы говорили на каком-то тарабарском языке. Он только мог догадываться, что это или корейский, или — китайский, Кузичкину было грустно, потому, что он не знал ни того, ни другого.

А в зала уже до отказа заполнилась празднично одетой публикой. Тихий гул прокатывался по рядам. Все ждали чего-то необычайного. Должен был выступить какой-то фронтовой офицер, душка, красавчик, израненный, талантливый, как бог, с дивными стихами.

Сначала оркестр пожарников сыграл вальс «На сопках Манчжурии», это было не ново, но задало нужный настрой. Публика примолкла. В зале погас свет, где-то в центральном проходе застрекотал аппарат, и по белому полотну экрана забегали тени. Вот механик подкрутил объектив, добиваясь резкости изображения, и стало ясно, что это летят цеппелины, идут страшные, как движущиеся железные дома, танки. А вот солдаты, куда то бегут и почему-то хватаются за горло. Ага! Солдаты надевают противогазы и становятся страшными круглоглазыми чудищами. «Газ! Газ!» — идёт гул по рядам и кажется, что в зале стало душно. Какая-то дама упала в обморок. Но аппарат перестал стрекотать, в зале стало чуть светлее, открылся занавес. На сцене стоял граф Загорский, в смокинге, с галстуком-бабочкой на шее.

— Господа! — сказал граф Загорский, — суровые лапы войны обняли и терзают земли Галиции, польские, югославянские земли. В это время, когда мы тут в безопасности в светлом зале дышим духами, где-то люди вдыхают газ и умирают в страшных муках. Я не поэт, господа, у меня нет слов. Я скажу, что у обеих выходов из зала сейчас установят два вазона. Когда после концерта будете выходить из зала, бросьте в эти вазоны, кто, сколько может в пользу славного русского воинства. А теперь слово поэту! Подпоручик Геннадий Голещихин!

И тогда в круг света, прихрамывая, вошел кучерявый, голубоглазый подпоручик в новом мундире, с белым Георгиевским Крестом. Он обвел зал строгим взглядом, чуть запрокинул голову и стал читать:

Из этих боев не выходят живыми,

Одеждою трупов, как скорлупою

Засеяв поля и ногами босыми

По лестнице смерти, взойдя над землёю,

В астральном пространстве — феерии духа,

В пространство астрала идут батальоны,

Туда, где гуляет железная вьюга,

В которой, сгорая, пылают знамена.

Вращенье земли — электричества сила

Заставит утихнуть смертельные стоны.

И в небо уходят, идут лёгкокрыло,

Уже неземные идут батальоны.

Подпоручик картинно поклонился, щёлкнул каблуками. Зал взорвался овациями!

Жалко было молодого человека, опалённого боями, раненого.

— Россия! Государь император! Православие! Мы победим! — мужские голоса. И женский, звонкий, все эти голоса перекрыл:

— В астральном пространстве — феерии духа! Как это сказано! Ах, как сказано, боже ты мой! Поручик, вы — гений!

На сцене поставили стул, и граф Загорский, взявший на себя роль конферансье вывел и усадил на этот стул молоденького слепого баяниста.

— Выступает Ваня Маланин!

— Выборный баян! Марковы делали! — шепнул Гадалов Смирнову.

Слепец всей пятерней пробежал по клавишам, и знакомые мелодии народных песен оказались изумительно полными, и потрясающими душу.

— Глубоко копает чёрт! — выдохнул Смирнов. По-нашему, по-русски!

— Ну вот, а ты на американской машине приехал! — укорил его Гадалов.

— А-а! Причем тут машина!

Ведущий тем временем сделал приглашающий жест и на сцену вышел человек в синем плаще до пят, в кружевном жабо, его рыжее и скуластое лицо контрастировало с нарядом. Загорский объявил:

— Сейчас вас ознакомит с новым движением в литературе поэт Леопольд Калужский

Детина басом запричитал:

— Вы не заметили, а мы пришли! Мы запредельные, живем вдали. Вы мыши тихие, в глуши, в траве, поэзой трахну вас по голове!

И новый человек стал читать сильно подвывая:

Палёной водкой полон серый дом.

И серый дым упал на пол палёный,

Где сочиняет кучер палиндром

От шала палого шальной и опалённый,

И пенится в бокале шалый пал,

Змеёй шипящею скользит по палиндрому

И кучер занемог, и кучер пал,

На серый дым, что стелется по дому

И возвращенье к памяти его

К исходу сна и тьме эмбриональной.

И льётся пал, и больше ничего

В картине этой экзистенциональной.

— Ни хрена не понял! — сказал Смирнов, и оглянулся на сидевших неподалеку профессоров, может те поняли? Профессора сидели спокойно.

— Чего тут непонятного? — ответил Гадалов. — Палёная водка! Государь император сухой закон ввел, а эти калужские гады палёную водку тоннами гонят!

— Ну, ты как хочешь, а на меня эти поэзы хандру навевают. Поеду я, пожалуй. Надо во дворце последние приготовления к свадьбе произвести.

— Да, отхватил ты Ваньке невесту. Анастасия эта прямо — ангел во плоти. Только от одного смотрения дрожь в конечностях идёт.

— А что? И отхватил! — улыбнулся Смирнов, поправляя перстни на пальцах. Она красива, но и наши денежки тоже неплохо выглядят.

— Значит, скоро погуляем?

— Погуляем! Ваньку я за реку послал, чтобы там в нашем дачном летнем дворце порядок навел. Начнем свадьбу в здешнем дворце, а потом туда, в боры переедем за реку. Весной, брат, там просто, как в раю, о котором на базаре болтал грузчик Федька Салов. Будто бы сподобился он в раю побывать. А по мне без денег — в раю не шибко побываешь. Пойду я.

— А я уж дослушаю, досмотрю все. А потом может еще музыкального пивка дёрну. Ну, бывай.

Смирнов сунул в вазон для пожертвований толстую пачку денег, бегом сбежал по лестнице, вышел на крыльцо общественного собрания. Всей грудью вдохнул медовый весенний воздух. Ранняя весна, лопаются почки. Вербой пахнет прекрасно, тревожно и щемяще.

Автомобиль быстро летел по ночному городу, время позднее экипажей на Почтамтской было не видно.

— Поняй! С ветерком! — крикнул Иван Васильевич мотористу. Тот надавил грушу, автомобиль крякнул, и понесся уже с необычайной скоростью.

«Эх, живем!» — пронеслось в отуманенном вином и весной мозгу славного томского негоцианта. Свернули в переулок и подъехали к дворцу, который в свете луны нефритово светился. Это действовал вмазанный в стены тальк.

— Езжай, механик! — приказал Смирнов водителю, —