Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Лесе я так сказать не могу, она не то что не поймёт, просто будет не там копать, очень… поверхностно, что ли? Скажет что-то материнское про то, что мужчина должен быть обязательным, должен отвечать за свои слова, выполнять свои обещания, иначе с ним опасно связываться. Но разве это к нам с ним применимо? Разве это хоть немножко описывает то, что между нами происходит?

– Ну как это – не до того? – Леся уже завелась и не собирается меня отпускать. – Чем вы таким неимоверно важным заняты? Ладно бы трахались всё время, а то это вообще непонятно, что такое. Как это может быть, объясни мне, что вы уже который месяц всё время вместе шароёбитесь, так что я тебя не могу одну поймать, по этим вашим выставкам шляетесь, к семье его ездите – и ни разу даже… Хоть через одежду бы потерлись, ей-богу!

Беременная в пуховике оборачивается на секунду, но, кажется, всё-таки не слышит. Только я начинаю думать, что я уже привыкла к Лесиной манере, как выясняется, что кладовые её мудростей бездонны и она всё ещё может вызывать у меня чувство стыда своими афоризмами.

– Ну объясни мне, Кать, что это за отношения такие, в которых вы только и делаете, что пиздите днём и ночью? Нет, это очень всё хорошо, очень здорово, но есть ма-а-а-а-аленькие подозрения, что не хватает чего-то такого… – Леся делано хмурится, как будто не может вспомнить. – Как же это… Вот-вот, на языке вертится… Ах да, секса!

Она поворачивается и смотрит вопросительно. Среди прочего я почему-то чувствую грусть. Приходится что-то отвечать.

– Я понимаю тебя, Лесь. Понимаю, что это странновато выглядит со стороны. – Я выбираю слова, тщательно взвешивая, чтобы не усугубить ситуацию. – Но это другое, правда. У меня так не было никогда. Такой связи. Такой глубины. Такого взаимопонимания.

Половники, лопатки, прихватки, разделочные доски: смотреть в глаза Лесе никак не получается. Откуда же грусть, отчего же вдруг?

– Я сама с ним особенная. Как будто бы есть мы, а есть все остальные, понимаешь? Как будто бы… – Хочу сказать «Мы друг для друга были созданы», но вовремя понимаю, что это как-то уже совсем мрак, тем более для Леси. Да ладно, даже для меня слишком. – Как будто бы у нас свои собственные правила, без всех этих клише.

Боковым зрением ловлю наше отражение в зеркале шкафа. Школьница в своих подростковых шмотках оправдывается перед взрослой мамой, пришедшей с работы. За моей спиной большие и некрасивые часы в отражении считают время в обратную сторону.

Вообще-то, я сегодня смотрю на время чаще, чем старшеклассник на последнем уроке. Планета медленно крутит стрелочки хорошо ещё что декабрьских, коротеньких дней. День пройдёт, и настанет вечер, когда я вернусь туда, надену жёлтые шорты… Дальше фантазия повисает на натянутом поводке, удерживаемая страхом разочарования, но поминутно напоминающая о себе тёплой рябью, спускающейся от ремня джинсов вниз. Хочется, как обычно, рассказать Лесе о каждой своей смешной и тревожной мысли, о том, какая у него, наверное, нежная кожа, какой манящий шрамик на щеке и ещё шестнадцать других, страшных шрамов, о том, как до визга хочется обратно скорей. О том, как там, у меня под ремнём, печёт, будто тоже свежий шрам, о том, как, может быть, сегодня настанет самая лучшая ночь, а за ней, ну пожалуйста, самое прекрасное утро, и мы сразу поженимся, нарожаем красивых детишек со странным отчеством, и над нашим замком будут лопаться диснеевские фейерверки. И всё у нас будет по-другому, совершенно по-особенному.

Очень хочется всё это рассказать, но как-то сквозь сон, сквозь странное и тоскливое понимание, что ничего из этого я на самом деле не расскажу.

– Понимаешь, Лесь, отношения с твоим человеком – это как отношения с Богом. Есть, конечно, некоторые шаблоны: разные религии или разные стадии отношений, сама идея брака. Но это только шаблоны, они не могут просто взять и безоговорочно подойти тебе во всём. Нужно под себя их подбирать, настраивать, перепридумывать.

– Это он тебе сказал?

– Нет. Это я так думаю.

Леся молчит и смотрит на меня внимательно, машинально водит пальцами по подушечке с пайетками. Получается то ли галочка, то ли буква V. Будем считать, что это Victory и я её убедила, хотя всё равно немножко грустно.

– Смотри, вот же как раз эти бокалы, как ты хотела! – Понимаю, что моё воодушевление избыточно и неестественно, и ещё больше чувствую себя каким-то ребёнком, пытающимся убедить взрослого, что оно само упало, сломалось, честное слово, неизвестно как, само!

Но Леся, похоже, соглашается закончить на этом. Она медленно размораживается, аккуратно откладывает подушку, которую теребила в руках, не спеша подходит ко мне, разглядывающей странноватые тоненькие бокалы. На меня уже не смотрит, но и думает как будто ещё не совсем о посуде. Потом глубоко вздыхает и уже почти бодро говорит:

– Ладно. Тебе нравится? – Видит моё смятение и добавляет: – Бокалы.

Я благодарно хватаюсь за эту протянутую руку и подхватываю:

– Да, да, хорошие! Странноватые, но хорошие, ты же такие и хотела как раз. Ножка вот эта необычная, но вообще да.

Слабовато для перевода темы. Вызываю подмогу:

– Это же для твоего этого фотографа, да?

– Видеооператора. Должна же быть у человека дома хоть какая-то нормальная посуда. Я не могу больше вино пить из чашки «С Двадцать третьим февраля, любимые мальчики девятого “А”». – Леся улыбается уже тепло, кладёт бокалы в сумку на плече и идёт дальше: – Хотела купить хорошие, как у нас дома, но как-то неправильно всё-таки. Да и я не планирую там бывать ещё столько раз, чтоб дорогие покупать.

Мы заходим в следующий зал, и она останавливается у кровати, островком стоящей прямо у прохода, легко скидывает сапожки и садится на неё с ногами.

– Я ему звоню тут, значит, ругаться, потому что мы не виделись уже неделю. Прям злая звоню, с полным осознанием своей правоты.

Я смотрю на неё, хитро улыбающуюся и по-детски обнимающую подушку, и вижу свою Лесю, ту девочку, которой можно всё сказать – и она всё поймёт.

Вдруг становится ясно, отчего мне грустно. Она не понимает меня сейчас. Она впервые настолько не понимает меня, впервые такая пропасть между нами, делившими всё-всё, даже самое глупое и стыдное. Между нами, всё на свете друг про друга знавшими, вместе учившимися целоваться на куклах. Первый раз между нами такая гулкая пустота.

– А он меня спрашивает: «Почему неделя?» Давай, мол, посчитаем. Ты уехала от меня во вторник утром. Сейчас четверг. Я уже