Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

проникновенно, заметно всему полупустому вагону – смотрят угрюмые на него с разных концов. А он смотрит на меня, честное слово, вот «влюблённо», и никак иначе это не назовёшь. За шумом вагона я не слышу слов, но разгадываю по губам одну за другой самые наши из наших песни.

Есть особое обстоятельство.

Я люблю тебя.

Это здорово.

Меня подташнивает от этих американских горок; а может, от вина – думаю и тянусь к карману его пальто за бутылкой. Он как будто слышит эту мысль и перехватывает мою руку:

– Хватит. Достаточно.

А вот это что, если не забота?

В конце концов, он ведь тоже имеет право волноваться?

Заставляю себя съесть почти засохшую лепёшку из ларька у метро и всю дорогу до дома держусь и не курю, хотя очень хочется, потому что не хватало мне только нетрезвой сегодня быть.

Дома вдруг всё как-то встаёт на рельсы, выстраивается само собой в почти естественную рутину – цветы полить, ужин, посуда, – и моё волнение проходит до того момента, пока я не водружаю, как жёлтый флаг на вершину Эвереста, выделенные мне шорты на их законное мягкое место.

И оказываюсь в темноте вчерашней комнаты, отпечатавшейся во мне негативом, неподвижным и отчётливым даже спустя десятки прошедших за это время лет.

Свет уже выключен, он лежит, отвернувшись к стене, мой законный супруг, мой недостижимый мираж. Можно протянуть руку и дотронуться до таинственных манящих швов, спрятанных под футболкой. Но нельзя.

Я тихонько ложусь и начинаю свой медленный путь.

Рифмующиеся декорации отзываются в памяти.

Фанерная голубая дачка ничего не значащей одноклассницы. Бессмысленный, жаркий и пыльный июнь. Бессмертный, ободранный и пыльный диван. И мы вчетвером, вповалку, на притворяющемся вторым этажом чердаке, горячем, влажном, распаренном за день, как после ванны. Её через пару дней парень, она, он, я. Просто остались, просто долго сидели, просто поздно, просто ложитесь с нами. Невинность школьников, просто спящих вместе на диване.

Или притворяющихся спящими.

Противофаза: там – самые короткие ночи, здесь – самые длинные.

Даже одеяла не было, только какие-то покрывала, пэчворк, хэндмейд, ручная работа – снова рифмы: только руками, тогда – только руками.

Сползались стрелочками на часах невидимые движения, незаметные, чтобы никто не увидел, как время уходит, чтобы даже я сама не заметила, как я ещё на полсантиметра подвинулась ближе к чужому, незнакомому, необходимому телу, чтобы даже он сам не заметил, как его рука оказалась на моём животе, медленно, медленно, ме-е-е-едленно, как наплывающая тень, как едущая по небу луна, сантиметр за сантиметром, минутами, часами, совсем уже рядом, откуда так близко, почему так низко, почему так горячо – пока луна не уехала за край окна, пока не выплыло обратно солнце, украв всю тень из не остывшей за ночь комнаты, не оставившей нам выбора, заставшей нас, туго сплетённых, всё ещё ни разу друг на друга не взглянувших, всё ещё старательно жмурящихся, как будто бы самих себя уговаривающих, что всё это просто во сне, просто-просто-просто случайно во сне.

Ян поворачивается на спину и, глядя в потолок, говорит:

– Жила-была одна девочка. Маленькая девочка с тёмными волосами и светлой душой. В самом обычном городе, в самой обычной семье, если только не считать папы, который эту семью оставил. И жил мальчик. Совсем в другом месте, совсем в других обстоятельствах. Мир был не так добр к этому мальчику, и мальчик был не так добр к этому миру, хотя папа, пусть и недолго, у этого мальчика был. И всю свою жизнь этот мальчик надеялся встретить любовь. Надеялся найти ту, которая увидит и примет его настоящего, полюбит его таким, какой он есть, со всеми вредными привычками, глупыми шутками, странными поступками, страшными снами. И однажды встретил. Прямо такую, как ему представлялось. Готовую всё с ним разделить. Похожую на его маму. А когда всё стало действительно серьёзно, он испугался. Она, слава богу, оставила ребёнка, но, когда он одумался через несколько месяцев, уже не согласилась снова быть вместе. Так что четыре дня в неделю он с мамой и три с папой.

Прожёвываю своё сердце, глотаю, выдыхаю:

– Что?

– Ты спрашивала про Сашкину маму. Она русская, но познакомились они уже там.

И пока я пытаюсь собрать себя, рассыпавшийся пазл, обратно в действующего, думающего, говорящего человека, он поворачивается ко мне, приподнимается на локте и говорит:

– Дай руку.

Я протягиваю,

он берет меня за ладонь,

опускает наши руки под одеяло,

вниз,

проводит по простыне между нами

и шепчет:

– Вот это моя половина. А вот это твоя.

Он засыпает.

Я умираю.

Противофаза: та ночь – вот бы никогда не закончилась, эта – лучше бы не наступала.

Глава 5

Квашеная капуста, огурчики солёные, оливки – почему-то в стакане, хотя у бабы Вали полно этих нарядных маленьких плошечек, неумело запелёнутая в полотенце варёная картошка, припорошенная укропом, – какой душистый, Катя, ну понюхай, какой душистый, какой аромат, по двадцать пять рублей беру во-о-о-от такой пучок на рынке, – кривая пирамидка котлет и распластавшийся по всей тарелке, чтобы занять, забить себе побольше места, дешевый вообще-то, резиновый сыр.

Деда Коля уже третий раз сообщает, какие трудности преодолел, чтобы достать с балкона этот деревянный гробик, который, расправляя крылья, превращается в праздничный стол.

Я догадывалась, что мероприятие – происходящее, во-первых, во вторник, во-вторых, у маминых родителей, в-третьих, инициированное Витей – не окажется лучшим вечером в моей жизни. Но всё-таки, кроме надежды, что мне оставалось? Что сейчас мне, кроме неё, останется, когда все уже едят, а повод для встречи всё ещё не оглашён? Я надеюсь, что повода нет. Вите дали прибавку, выиграл в лотерею, спас котёнка, вкусно поужинал.

Но предполагаю худшее. Маме сорок два, ещё может быть, конечно… но даже думать об этом неприятно. Очень хочется верить, что ничем таким они уже не занимаются.

Твоя половина, моя половина. Чёрное пробегает по мне, как тень от самолёта.

– Катюша, котлетку бери, котлетку, смотри, сочные какие, я в этот раз добавила свёклу, я раньше и не думала, а тут женщина в поликлинике рассказала, я думаю, дай попробую как раз, как оно со свёклой будет. Я так свёклу не очень люблю, хотя полезная, я по телевизору слышала, она очищает от чего-то, как же это… Я записала, сейчас…

– Баба Валя, сядьте, пожалуйста, мы и так очистимся, без записей. – Витя останавливает бабушку, уже подскочившую за своим блокнотиком с томной надписью на английском, которую она сама не