Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Витя сегодня тот ещё франт: к голубой рубашке и рабочему костюму сегодня прилагается не что-нибудь, а самая настоящая бабочка!

Мне не нравится, ой как мне всё это не нравится.

За моей спиной телевизор, который тут не принято выключать, и я всё время ловлю на себе – на самом деле сквозь себя – взгляд деда, не имеющего достаточного повода, чтоб отвлекаться от своих передач. Ещё неудобней мне может стать, только когда меня попросят пересесть со стула на табуретку. Всегда просят: сначала ставят стул – поудобней, потом оказывается, что забыли ножи, нужен хлеб, давайте маслица ещё принесу, Колюнь, а достань грибочков с антресоли, – и каждый раз мне, по младшинству сидящей в проходе, нужно встать, отодвинуть стул, сказать «ничего-ничего», пока коллективными уговорами меня не заставят заменить этот стул на маленькую табуретку, потому что чего тебе каждый раз вскакивать, ой да брось, удобно ей, чего тебе скакать.

Дед из вежливости не то чтоб участвует, но иногда поглядывает в сторону пустого диалога за столом. Кивает – да, снега мало совсем; качает головой – нет, не видел; поднимает брови – по двести рублей, надо же, – не включаясь даже: надо же, как дорого по двести, или надо же, как дешево по двести.

И снова оборачивается ко мне, каждый раз заставляя меня растерянно искать какое-нибудь подходящее место для моего взгляда, которому, впрочем, на самом деле и не грозит встретиться с его. Но я всё равно рассматриваю окна дома напротив, старательно передвигаю замасленные укропинки в тарелке, изучаю картину на стене, с детства отпечатавшуюся в моей памяти дагерротипом.

Деду всегда был лучшим другом телевизор. В детстве, оставаясь у них, я тихонько уползала с бабушкиного тихого часа, который она охотно проводила со мной – вместо меня, – и через приоткрытую дверь смотрела с дедом его передачи, которые дома смотреть не разрешали: все кричат, ругаются, говорят нехорошие слова. Дед меня никогда не прогонял, хотя наверняка догадывался, что не сквозняк приоткрывает дверь. У деда всегда можно было и шоколад до обеда, и руки не мыть, и мандаринов пять штук подряд, что нам эти красные щёки. Наши отношения с ним представляли собой скорее лёгкое взаимное любопытство, чем настоящую родственную любовь: нам друг с другом было нечего делать – и, не считая вынужденного бытового взаимодействия, наше общение ограничивалось общим интересом к маркам, у него – филателистического толка, у меня – сугубо любовательного.

Неприметная, без манящего корешка книжка, внутри которой целый мир, целая планета с людьми и животными, пейзажами, закатами, кораблями, поездами, политиками и хоккеистами. Дед сажал меня на колени и пощипывал за ляжки так, что оставались лёгкие желтоватые поцелуи синяков, груши с бочком, ничего, собирай, бабушка потом обрежет и пойдёт на джем. А я не отрываясь разглядывала африканские маски, лунные пейзажи, девушку с голой грудью и яблоком в руке, дымящиеся самолёты на фоне грустного юноши со странным, запомнившимся мне именем – Тимур Фрунзе. А потом, перед сном, я разыгрывала в голове целые спектакли с этими картинками, представляя, как гуляю по всем этим мощёным улицам с красивыми старинными домами, ловлю этих пучеглазых колючих рыб и даже сбиваю вражеские самолёты вместе с моим воображаемым парнем по имени Тимур Фрунзе.

Мама подкладывает мне ещё котлету и нежно гладит по спине. Тихо говорит:

– Съешь ещё, булочка, на тебе уже вон одежда висит. – И ещё тише добавляет: – Совсем тебя не кормит бабушка Эмма? Не знаю, может, я тебе как-то на неделю буду лоточки делать, заморозишь?

Раньше мне казалось, что, когда я съеду от родителей, все мои проблемы закончатся, растворятся, начнётся новая, совершенно прекрасная взрослая жизнь, в которой я буду сама себе хозяйка, сам себе режиссёр. Ведь что есть счастье, если не возможность оставить ботинки на проходе, грязную посуду в раковине, стрелки на глазах? Когда я стала взрослой, эта фантазия поубавила в яркости. Стало понятно, что даже в этой, настоящей жизни кому-то придётся помыть сковородку, когда понадобится снова её использовать. Что третью форму глаголов всё-таки придётся выучить. Что маме правда лучше не грубить. Но всё равно казалось, что жизнь безвозвратно изменится, разделится на до и после, когда я стану жить отдельно.

А она просто продолжилась. Продолжились тёплые неглубокие разговоры с мамой по вечерам, просто теперь чаще по телефону, в которых я немножко вру, немножко не вру: я уже дома почти, с бабушкой Эммой не ругаемся, на работе всё хорошо, дети прекрасные, Леся передавала привет, они только вернулись из Италии…

Вот так рассказываешь маме про Лесину Италию, стоя у Яна на балконе, перетаптываешься с ноги на ногу, потому что холодно в резиновых тапочках – надо было ботинки принести из прихожей, – представляешь маму, которая пилит ногти и держит телефон ухом или просто смотрит в окно… А внутри даже не щемит.

Думала, будет щемить, а нет, почему-то нет.

А одежда на мне всегда висела. Такая уж у меня одежда – спрятать мягкий живот, прикрыть слишком большие бёдра, не обтягивать это место, не знаю, как называется, где у людей бицепс, а у меня просто очередные телеса. Стоило, оказывается, уехать, чтобы всегдашнее «хватит жрать» сменилось на предложение ещё поесть.

А есть, как назло, не хочется. С дежурной предполётной тревогой я, затаившись, жду, но все остальные почему-то делают вид, что ничего особенного не происходит, обычный семейный вечер вторника. Нет, серьёзно – вторника!

– Спасибо, мам, я попозже ещё поем. Ничего не надо, правда, я отлично завтракаю и обедаю в школе – и дома тоже всегда ем, правда. – Дома я действительно ем, но вот у Яна пока стесняюсь, а там я бываю даже чаще. Бывала, пока он не провёл между нами линию…

– Вот наверняка же одни пиццы да пельмени у тебя там? – Голос мамин становится громче, тут она уже в своём праве и на своей территории. – Вот они у тебя и откладываются в бока. – Мама не сильно, но почему-то больно щипает меня за живот, зажимая пальцами податливую складку. – Важно же, что именно ты в себя закидываешь.

Мама всегда могла есть что угодно, оставаясь тоненькой и хрупенькой на фоне даже двенадцатилетней меня. У мамы нет этих татарских круглых щёк, нет даже такой груди, которая только кажется удачей для девочки-подростка, пока подростка-девочку не начнут из-за неё высмеивать, выливать воду на футболку, просить её попрыгать, просить учителей попросить её