Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Ты же всего второй раз летишь? — спросил я.

Она кивнула, потом покачала головой:

— Второй был сюда, это третий. А первый я даже вспоминать не хочу.

Я встал, дошел до кафетерия и вернулся с двумя стаканчиками чая и булочкой.

— Поешь. До Казани кормить не будут.

Носик приняла стаканчик обеими руками, отпила, и постепенно плечи ее опустились, пальцы перестали мять посадочный талон.

— Сергей… — Она помолчала. — Можно спросить?

— Конечно.

— Ты правда поедешь в село? — проговорила она (я уже успел вкратце посвятить Марину в свои планы). — В амбулаторию?

Я кивнул. Для соискательства нужна справка о работе по специальности, а в Казани меня никуда не возьмут. Попробовать, конечно, стоит, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что это будет потерей времени. Оставался вариант с сельским ФАПом в соседнем регионе.

— На пару месяцев. Для аспирантуры.

— И тебя это не… — она подбирала слово, — не пугает? После Казани и Москвы, после всего — и вдруг село?

— Пугает — не пугает, — пожал я плечами. — Надо — значит, надо. И чем село хуже города? Там такие же люди живут.

Носик смотрела на меня поверх стаканчика, и я видел, что она хочет спросить что-то еще, но не решается.

— Можно я буду писать тебе? — выпалила она наконец. — Советоваться по реферату. И вообще…

— Нужно!

Она улыбнулась, быстро, застенчиво, и уткнулась в свой чай, который пила вприкуску с булочкой.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мысли сами собой сложились в список текущих и выполненных задач.

Главное — это, конечно, Маруся. Контакт установлен, статья в работе, приглашение на годовщину Беллы получено.

Соискательство — документы поданы, осталось добыть справку с работы.

Лейла пока в порядке, Владимир взял ее безопасность под контроль. Понятно, что не в моих силах и компетенции обеспечивать защиту девушки, но совесть моя чиста, я сделал для нее все, что мог. Даже потратил козырную карту в лице Владимира.

Ну и подонки Михайленко с Лысоткиным. С ними все несколько сложнее, чем просто украденная работа. Тут что-то смертельное… для меня бывшего. Кремация моего тела что-то скрыла. Но что?

Тем временем объявили посадку на наш рейс. Носик вскочила, едва не расплескав остатки чая, и заозиралась в поисках выхода на гейт.

— Туда, — кивнул я в нужную сторону и подхватил свою кладь и чемоданчик Носик.

Москва осталась позади. Впереди была Казань, новые проблемы, о которых я пока не знал, и старые, которые никуда не делись.

Удивительно, но нам повезло и Носик досталось место у окна, а мне рядом. Когтеточка торчала из-под переднего сиденья, упираясь мне в ноги.

На взлете Носик вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Я положил ладонь на ее руку, не взял, просто положил, успокаивая. Она покосилась, но ничего не сказала. Когда самолет набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни», пальцы ее понемногу разжались, она задышала ровнее.

— Ненавижу эту часть, — призналась она. — Когда трясет и уши закладывает.

— Посадка будет хуже.

— Спасибо, утешил.

Я хмыкнул — огрызается, значит, приходит в себя.

За окном было темно. Носик прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то внизу, потом спросила не оборачиваясь:

— Сергей…

— М?

— А ты когда в село уедешь? Ну, для справки этой.

— Как найду место. На неделе буду искать.

Она помолчала.

— А куда?

— Пока не знаю. Куда возьмут.

— Это может быть далеко?

— Может.

Носик отвернулась от окна и посмотрела на меня.

— Если ты уедешь надолго… можно мне с тобой? Я хороший врач.

Я не нашелся что ответить, и она, кажется, не ждала. Просто сказала и все.

Принесли воду в пластиковых стаканчиках. Носик взяла, сделала глоток и откинулась на спинку кресла, а через десять минут дыхание ее выровнялось, и голова медленно съехала мне на плечо. И чего она боится летать? Все равно спит как сурок.

Носик что-то пробормотала во сне и устроилась поудобнее. От нее пахло шампунем и чуть-чуть типографской краской, видимо, от документов, которые она весь день перекладывала из папки в папку.

Я тоже прикрыл глаза. До Казани оставалось чуть больше часа.

Когда самолет резко коснулся полосы, я проснулся. Кто-то захлопал в ладоши. Носик дернулась, приоткрыла глаза и уставилась в окно, не сразу сообразив, где находится.

— Казань, — сказал я. — Приехали.

Она выпрямилась, поправила очки и виновато улыбнулась.

— Извини. Уснула на твоем плече.

— Нормально. Не в первый раз.

Марина хмыкнула и отвернулась, а я вызвал такси. Хотелось поскорее добраться до дома и завалиться спать.

В аэропорту было тихо и пусто — ночные рейсы редко встречают толпами. Мы прошли к выходу, когда Марина спросила:

— Такси вызывать будем?

— Уже.

Таксист оказался молчаливым татарином лет пятидесяти. Он кивнул на наши вещи, помог затолкать мольберт в багажник и тронулся, не задавая лишних вопросов. Я заранее вбил два адреса: сначала Носик, потом свой.

Казань встретила нас пустыми проспектами. Город спал. Носик молча смотрела в окно, прижимая к себе сумку.

Через полчаса машина притормозила у серой пятиэтажки из старого жилфонда, с арочными окнами и высокими потолками, зато без лифта и, вероятно, с деревянными перекрытиями.

— Мы здесь, — тихо сказала Носик.

Я вышел вместе с ней, помог вытащить чемоданчик и мольберт из багажника. Коробка оказалась легкой, но неудобной — длинная, широкая, цеплялась за все подряд.

— Я донесу.

— Сергей, не надо. Я сама…

— Ты свою сумку неси. Я с этим справлюсь.

Она не стала спорить. Мы вошли в подъезд и потопали на пятый этаж — лифтом тут и не пахло, дому было никак не меньше ста лет.

Когда мы поднялись, Носик достала ключи, но дверь распахнулась раньше, чем она успела вставить их в замок.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти с чем-то в велюровом халате с крупными цветами, бигуди размером с гранату на всю голову, в пушистых тапочках, стоптанных до бесформенности. Лицо крупное, с глубокими складками у рта и насмешливым прищуром. В зубах дымилась тонкой едкой струйкой сигарета.

— Явилась не запылилась, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Час ночи, между прочим. Я думала, ты из Москвы пешком идешь.

— Мама, самолет поздний был, —