Библиотека счастливых - Кали Кейс

решила, что ей можно доверять. К тому же Вивианна отчетливо высказала условие, которое не обсуждается: врачом должна быть женщина. С мужчинами она больше дела иметь не желает.

Ровно в два раздается звонок. Вивианна снова забилась в свою нору, она по-прежнему против того, чтобы начать терапию. Но я перехватила несколько ее писем Марку, которые она пыталась потихоньку отправить, и это окончательно убедило меня, что пора действовать. Открыв дверь, я оказываюсь лицом к лицу с… мужчиной. С мужчиной, не имеющим ничего общего с моим представлением о психиатре шестидесяти лет по имени Жаклин Перрюш. Сдвигаю брови:

– Простите за бестактность, но мне кажется, имя Жаклин Перрюш вам не подходит.

– Да, в самом деле. Я Симон. Симон Перрюш, ее сын.

– Я… не понимаю.

Глядя на мое озадаченное лицо, он прибавляет:

– Разумеется, я тоже психиатр. Мама приболела и попросила меня ее заменить, поработать с вашей подругой.

Симону на вид лет сорок, у него светлые волосы и голубые глаза, очки придают ему милый и интеллигентный вид. Мне хочется спросить, не дразнили ли его в школе и не потому ли он стал психиатром, но это было бы очень неуместно.

– Хорошо, но у нас небольшая проблема. Вивианна отказывается разговаривать с мужчиной. Поскольку я обратилась к вашей матери, то не посчитала необходимым это уточнять.

– Да, это в самом деле может все усложнить.

– Может, в парике и прокатило бы…

– Простите?

– Да нет, ничего, не обращайте внимания. Идемте, я провожу вас в ее комнату, и посмотрим, как она отреагирует.

Мы подходим к двери, Симон стучится и входит. Реакция Вивианны не заставляет себя ждать:

– Я больше в ж-и-и-изни своей не желаю видеть мужчин! Мужчина – это зло-о-о! – визжит она.

Через две секунды Симон выглядывает в коридор. Я-то думала, он что-нибудь скажет о реакции Вивианны и о ее упорном отказе иметь дело с племенем мужчин, но нет, психиатр всего лишь спрашивает:

– Скажите, а это нормально, что на кровати сидит маленькая чайка?

– Коко? Да-да, не бойтесь, она не кусается.

– Вот и прекрасно, – отвечает Симон, но смотрит на меня при этом так, будто ему хочется и меня заодно подлечить. Похоже, он не очень ладит с птицами, и я забираю Коко. Симон закрывает дверь, я несколько секунд выжидаю, хочу убедиться, что Вивианна не поднимет шум или не попытается огреть психиатра стулом, но в комнате тихо. Видимо, я ошиблась в своих предположениях, ему удалось убедить Вивианну начать сессию. И я возвращаюсь в гостиную.

Пять минут проходят в тишине и спокойствии. Мы с Коко устраиваемся на диване – чайка занимает место на спинке и оглядывает комнату, как будто стоит на посту. А потом на лестнице раздается топот. Кто-то бежит вниз. Еще несколько секунд – и в гостиную влетает запыхавшийся, раскрасневшийся и смущенный Симон. Подняв глаза, я замечаю, что с волос у него течет что-то белое. Наморщив лоб, показываю пальцем на его шевелюру.

– У вас что-то на голове…

– Я знаю. Кажется, это сливки.

– Ага. Похоже, Вивианна слегка заупрямилась.

– Мне повезло, она могла окатить меня жавелевой водой из ведра, которое стояло на полу.

– Мне нравится, как вы это воспринимаете. Придете еще?

– Конечно. Меня не так легко запугать.

– Вот и прекрасно. Тогда до следующей недели. Я загляну к ней в комнату, чтобы проверить, не осталось ли там какой-нибудь жидкости, которую она могла бы использовать как противопсихиатрическое оружие.

– Судя по тому, что я видел, она вполне способна запустить мне в голову и чем-нибудь еще. Вивианна, кажется, очень… изобретательная.

Поблагодарив Симона Перрюша, даю ему несколько салфеток, чтобы он вытер волосы, потом прощаюсь с ним и поворачиваюсь к чайке:

– Феноменальная у нас Вивианна, да?

Чайка вскрикивает – я истолковываю это как подтверждение – и выглядывает в окно. Дождь барабанит по крыше, я всегда любила его слушать, день серый, туманный, окна запотели, я поеживаюсь и надеваю теплую кофту. Дома тихо, спокойно, несколько постоянных посетителей бродят между полками, выбирая книги. И тут я замечаю ее – она не решается ко мне подойти, смотрит робко. Я улыбаюсь ей, и этого оказывается достаточно, чтобы она подошла, вздохнув, села рядом и несмело пробормотала:

– Простите меня за то, что я в тот раз так вспылила. Мне очень жаль, я не хотела. Вы с Леонаром такие добрые, и я скучаю по библиотеке. И по книгам тоже…

– Камилла, мы рады тебе и всегда будем тебя ждать, ты же знаешь. Сейчас схожу за бумажником, ты его в прошлый раз здесь обронила, а потом сделаю тебе чай, чтобы ты согрелась, на улице так холодно.

Через несколько минут я возвращаюсь с ее бумажником, печеньем, двумя чашками чая и кучей вопросов, готовых сорваться у меня с языка. Но все, о чем я позволяю себе спросить, – не хочет ли она к чаю печенья.

– Попробуй, оно очень вкусное, – советую я.

– Вам правда нравится?

Она так радостно это восклицает и сияет такой улыбкой, что я делаю вывод: Камилла имеет к нему некоторое отношение. И прибавляю, чтобы ее подбодрить:

– В жизни не ела печенья лучше этого!

– Как приятно. Я… на самом деле это я его испекла. Хотела извиниться за свое поведение и поблагодарить вас за все.

Она оглядывает книжные полки.

– Я всегда любила книги, с раннего детства глотаю одну за другой. Сначала меня заворожили миры Роальда Даля, а потом, когда подросла, увлеклась Гарри Поттером. Благодаря Леонару я знакомлюсь с классиками и их прекрасным стилем. Не говоря уж о феминистской литературе, я фанатка Джейн Остин. Но там, где я живу, не очень-то богатый выбор произведений.

– Камилла, могу я задать тебе нескромный вопрос?

Она уплетает печенье так, будто три дня не ела, и бросает на меня такой взгляд, что я вздрагиваю. Смотрит на меня с опаской, но все же кивает.

– Ты живешь на улице?

Она молчит, похоже, обдумывает правильный ответ и наконец шепотом признается:

– Часто. Но не все время. Иногда я прихожу в «Чайку»… Там можно спокойно поспать и принять душ. И люди там хорошие. Они разрешают мне пользоваться их кухней. Я обожаю печь.

В «Чайку». Значит, это приют. Все ясно. Леонар был прав, когда упомянул родителей девушки. Больше она ничего не рассказывает.

Вечером Камилла снова засыпает на диване. И на этот раз я ее не бужу.

Когда наутро я открываю глаза и потягиваюсь, ноздри мне щекочет упоительный аромат растопленного масла с сахаром и корицы. Весь дом полон такого благоухания, что у