Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Набравшись смелости, Сань выходит из ворот и осматривается. Свет здесь странно тусклый, размытый, словно во сне, — такого он никогда раньше не видел. Он впитывает впечатления от чужого города. Громкий женский голос за открытым окном. Сань не понимает ни слова, но уверен, что она спорит с кем-то, кто не отвечает. Другое окно, выше, тоже открыто, и рама слегка покачивается, посылая слабые мигающие сигналы солнечными зайчиками. Собака облаивает его, труся мимо. Над магазином висит искусно выполненная вывеска. Кто-то выбросил кучу гнилых овощей в водосточную канаву. Из нее пахнет мочой, гнилью и дождем.

Он сует руку за пазуху и вытаскивает сложенный листок бумаги. Бумага коричневая, грубая и гладкая, очевидно, предназначенная для упаковки, а не для письма. Прищуривает глаза. Это рисунок, сделанный специально для него. План или карта. Похоже на извилистый лабиринт. В пяти местах лабиринта выделены различные здания, в одном месте — мост, а в последнем — вода, кажется, река. Саню кажется, что он узнает одно из зданий, вернее, его закрученный шпиль. Этот шпиль он видел с палубы «Маньчжурии», когда они приближались к Копенгагену. Мост нарисован как раз после здания со шпилем. Конец пути, или цель, обозначена крестом. Ниже, под крестом, и чуть левее написано имя.

Ингеборг.

Сань пробует произнести имя, но он чувствует, что за ним наблюдают. Любопытные повсюду. Он насчитывает восемь-девять торсов, высовывающихся из окон дальше по улице, темные против света. А сколько еще зевак стоят в воротах и на ступеньках, ведущих в подвалы. В противоположном конце улицы остановился трамвай, блокируя проезд. Водитель указывает пальцем из открытого окна, пассажиры, прилипшие к стеклам, сливаются в одну сплошную массу.

«Как я когда-нибудь смогу быть собой?» — думает Сань.

Трое нескладных мальчишек на противоположном тротуаре фыркают, словно они стали свидетелями чего-то неприличного. Один из них внезапно бросает что-то в Саня — Сань не успевает рассмотреть, что именно. Бросок слишком быстрый и неточный, но вызывает минутный приступ отчаяния, который застает его врасплох. Дело не в агрессии, а в безнадежности действия, как будто Сань попросил мальчика бросить ему нечто жизненно важное и упустил единственный шанс поймать брошенное.

Он вскидывает подбородок, расправляет плечи и переходит дорогу. Мальчик, который бросил предмет, и один из его товарищей тут же шмыгают за угол. Третий мальчишка задерживается, нервно смеется, но внезапно замолкает, растеряв всю свою мальчишескую уверенность. Стоит, словно окаменев.

— Плиз. Уэр?[6]

Сань протягивает ему план, но мальчишка глазеет на его лицо, словно это лабиринт, в котором нужно найти начало и конец. Наконец, заикаясь, мальчик произносит что-то, похожее на извинение. Сань показывает на коричневую бумагу и делает рукой движение в воздухе, должное обозначать: «Где это?» Мальчик неохотно берет план, несколько раз косится на китайца. Его грудь под грязной шерстяной рубашкой поднимается и опускается. Когда он склоняет голову над рисунком, Сань видит, как дрожат его руки, бумага в них шелестит, словно Сань — учитель, нависший над ним с бамбуковой палкой для удара.

Мальчишка вертит листок и хмурит брови. Потом показывает, не поднимая взгляда, в направлении, где со звоном колокольчика трогается трамвай.

— Спасибо.

Мальчик удивленно смотрит на него, а когда Сань кланяется, на детских щеках выступает румянец, словно услышать «спасибо» куда хуже, чем если бы Сань отвесил ему оплеуху. Теперь у мальчишки дрожит подбородок.

Сань идет дальше размеренным шагом, держа план перед собой. Посреди дороги останавливается повозка. Кучер дергает поводья, но лошадь застыла на напряженных ногах, уши торчком. Девушка в розовом платье глазеет на Саня с открытым ртом, а потом исчезает на заднем дворе. Но теперь Сань перестает замечать кого бы то ни было. Все его внимание отнимает план. Он проходит мимо длинного здания с закрученным шпилем. У другого его конца — порт, где дюжина кораблей стоят бок о бок, кормой к причалу. С бушпритов длинными рядами свисает рыба. Пара больших двухмачтовых судов пришвартованы так, что бушприты торчат над дорогой. На пирсе лежат штабелями в человеческий рост доски.

Он переходит на другую сторону канала по большому железному мосту. Этот мост нарисован на карте. На воде рыбачьи лодки с номером на носу. «RU 500», — читает Сань. Отсюда дорога идет немного вниз, и навстречу попадается не так много людей. Через несколько сот метров он пересекает деревянный мост поменьше, одинаковый в длину и в ширину. Речка, которая протекает под ним, должно быть, та, что изображена на карте. Потом он оказывается на открытой местности: перед ним простирается выложенная брусчаткой площадь. Большое дерево с красными листьями отбрасывает тень на половину улицы. Сань оглядывается назад и идет дальше, поднимаясь на вал. Что-то в том, как падает свет, подсказывает: по другую сторону этого вала — вода.

Сань стоит на вершине земляного вала и осматривается. Копенгаген ощетинился шпилями и башнями. Он обводит их взглядом еще раз, и картинка наконец собирается в целое и наполняется смыслом. Подошвы его сандалий находятся как раз на кресте, обозначенном на карте.

И тут Сань обнаруживает, что она стоит прямо под ним и смотрит вверх. У подножия зеленого вала в своем белом платье. Она что, стояла там и разглядывала его все это время?

Она опускает взгляд, и что-то в этом напоминает ему манекены в витрине.

Сань приближается к ней, думая о том, как бы не упасть.

Ее руки висят вдоль тела, кулаки сжаты.

Он говорит:

— Ин-ге-борг.

Сань проводит указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти — сначала одной, потом другой. Она разжимает кулаки и что-то произносит. Кажется, будто она ругает его, но он видит, что она улыбается.

Потом она берет его за руку. Они садятся рядом друг с другом за кустами, спиной к валу. Сань откидывается назад на локтях и поднимает голову. Облака — словно желто-белый дым, несущийся по небу. Он зажмуривается и делает глубокий вдох. Воздух наполняет легкие только наполовину, и все равно это приятно. Когда он открывает глаза, она сидит, склонившись над ним, — черный силуэт на фоне светлого неба. Она начинает говорить, но он не видит, как открывается ее рот, и ему кажется, что слова рождаются у него в голове. Словно он вдруг начал думать на этом странном языке. Когда она внезапно замолкает, он уже в состоянии сидеть прямо, ощущая прилив сил.

Теперь ему видно ее лицо, видно, какая