Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

здоровье, дружба, сытость и удовольствие, да и счастье в целом – считались производными. Именно для привлечения удачи (или отпугивания неудачи) совершались всякие акробатические трюки, находились и присваивались металлические предметы (высшую ценность представляла сталь, меньшую – бронза, латунь и железо), жертвовалась еда, придумывались клички. За фартом гонялись, о нем мечтали, им хвастали. Отхватившие удачу становились любимчиками, неудачливые – изгоями.

Второй столп звалсямы. Лишенные семьи, да и любого другого организованного по правилам общества – школы, коммуны, – дети сами изобретали для себя правила и сами для себя, сообща, становились семьей. Словесные формулы, выученные жесты, отработанные ритуалы скрепляли эту разнородную и разномастную ораву, дарили мгновения совместного чувствования.

Давая серьезное обещание, полагалось вложить кусок пищи в согнутый локоть (лучше хлеба, но за неимением сойдут и щепоть каши или пара капель киселя) и съесть, глядя в глаза сотоварищу.

При делёжке съестного, чтобы вышла ровной и справедливой, – по очереди коснуться всех участников процесса с приговоркой: «Будет скоро да́дено, не штымпу и не гадине, а тебе».

Перед началом карточной игры – во избежание мухлежа – сцепить правые руки и трижды произнести хором: «Шахер-махер, вышел на хер!»

Клянясь в искренности – высунуть язык и позволить собеседнику тщательно ощупать его и даже подергать.

Для одалживания ценных вещей – порнографической открытки или огрызка карандаша – была разработана целая церемония, уж слишком серьезным и рискованным казалось дело. Хозяин – при свидетелях, и лучше бы их было побольше, – передавал на раскрытой ладони предмет со словами: «Отвечаешь». Второй участник сделки – еще не касаясь вещи, а только подтверждая свое честное намерение попользоваться и непременно вернуть – произносил встречную реплику: «Именно я – когда я хочу, как я хочу, где я хочу и чем я хочу». Хозяин закреплял сказанное еще одной словесной формулой: «Не с мухи, не с комара, а именно с тебя». – «Чур, слово не сменяется!» – подтверждал проситель. Свидетели чинно кивали, и только после этого разрешалось забрать предмет…

И даже те ребята, что были эвакуированы недавно и совсем немного времени провели в компании бездомных сверстников со стажем, впитывали и вбирали эти правила мгновенно – как вдыхали: заклинания и магические словечки, церемонии и ритуальчики были заразнее тифа, разносились быстрее холеры.

Так, через пришептывания и приплевывания, дети пытались управлять миром или хотя бы задобрить его недружелюбие.

* * *

Белая была для детей – не своя, но и не чужая. Чужими считались прочие взрослые (илиштымпы, как их презрительно именовало пацанье): и Деев, и сестры, и даже юный дурень-кашевар, которому лет стукнуло не намного больше, чем пассажирам. А комиссар была – где-то на границе между миром взрослых и миром детей.

Она понимала эшелонную речь. Знала и пробашканов, и про сявок, и про ноченькус ишачкой. Ей не нужно было объяснять про важность установленных обычаев или нерушимость клятвы, данной одним пацаненком другому. С ней можно было перекинуться соленой шуткой и даже спросить совета.

У комиссарского купе то и дело появлялись ходоки из пассажирских вагонов с вопросами и предложениями. Возникали в любое время, иногда и поздними вечерами или сонным утром, до рассвета, – видно, прибегали сразу, как только загоралась в голове беспокойная мысль. Сама Белая никогда не отвергала визит – впускала к себе гостя, даже если к тому времени уже успела заснуть или еще не успела проснуться.

Деев старался не пропускать эти приходы: раскрывал гармошку и слушал ребячьи заботы, страхи, жалобы и задумки. Все время спрашивал себя: а как бы он, Деев, ответил на тот или иной вопрос? И каждый раз терялся, не знал, что сказать: на язык вместо ответов приходили одни только бранные слова.

Наведалась беременная девочка Тпруся – выясняла, можно ли перевязать растущий живот потуже, чтобы оттянуть момент родов и без хлопот достичь Самарканда.

Заходил Габбас Лохмотник, почти беззубый мальчонка-башкир, и без доли хвастовства объяснил, что может украсть на базаре все необходимое – хоть деньги, хоть продукты. Предлагал свои услуги, уж очень хотел быть полезным эшелону.

Заглядывали братья-близнецы Борза и Бурлило – просили сообщить, когда будет поворот на Персию. Родители их год назад укочевали туда, а сыновей оставили дома, на остывающей печи, с одной початой краюхой желудевого хлеба на двоих. С тех пор мальчишки мечтали добраться до далекой страны и разыскать отца с матерью.

Ночью явился крошечный мальчуган по кличке Карлёнок, с короткими ручками-ножками и лобастой башкой, по виду и правда напоминающий недомерка. Просил показать ему среди звезд Юпитер: его родители, по сговору с прочими взрослыми, всей деревней снялись и отправились в город, откуда обещаны были поезда на Юпитер. Ребятню оставили по избам – маленьких-де на Юпитер не берут…

Белая знала ответы на все вопросы: про Юпитер, Персию, приход Китай-царя и воскрешение наследника, смертного мотылька-ворогушу и предвещающих смерть иродовых петухов, да хоть про самого черта в ступе.

А однажды пришел Петька Помпадур, хмурый мальчонка с опухшими ногами и чирьями по всей голове. Прямо с порога объявил:

– Жениться хочу.

У Деева аж дух захватило: и хватило же у малёнка дерзости объявить свою мечту громко и без тени смущения!

– Когда? – уточнила Белая спокойно.

– Сегодня.

– На ком?

– Не знаю пока что. Разрешаешь?

– Разрешаю, – пожала плечами Белая.

Тот кивнул деловито и пошел вон, шаркая отекшими ногами и слегка переваливаясь уточкой.

– Сестрам скажи, чтоб не ерепенились, – наказал уже из коридора. – А то расквохчутся…

– Слышь, Помпадур, а тебе зачем? – не выдержал Деев и высунулся из купе вслед мальчишке.

Тот обернулся и посмотрел сурово, явно осуждая за неумный и неуместный вопрос.

– А чё бобылять-то? – кинул через плечо и направился дальше – как выяснилось, в девчачий вагон.

Продолжение истории Деев с Белой узнали уже от сестер. Придя в вагон, Петька не спеша пошел по отсекам: бродил молча и заглядывал в лица, вгоняя девчонок в краску. Отсмотрел возможных невест – всю сотню пассажирок, включая четырех- и пятилеток, – и вернулся к лавке Зозули.

– Замуж за меня пойдешь? – спросил без обиняков и предисловий.

– Так вокзальная я, – потупилась та.

– Что было, то быльем поросло, – возразил.

Она кивнула, соглашаясь.

Помпадур сел рядом на лавку и взял невесту за руку. Так оно и сладилось.

В комиссарское купе тут же прибежала сестра и доложила о состоявшейся «свадьбе». Белая дала команду «не квохтать». И наблюдать.

Молодые просидели остаток дня, держась за руки. Ближе к вечеру разговорились – негромко, никому не слышным шепотом; верно, тогда и познакомились. Ужинали, сидя рядом: пальцы пришлось расцепить, чтобы взять кружку с похлебкой, но после каждого глотка поднимали друг на друга глаза и встречались взглядами. Петька не доел свою порцию: бульон выхлебал, а самый смак и вкус – гущу из крупы и картофельных поболтков – отдал «жене», а та отдала свою гущу «мужу».

Спать