Экспонат №… - Борис Львович Васильев

помочь рвался и помогал – и делом, и советом. И все было отрадно аж до торжественного вечера накануне 8-го Марта. Праздник этот отмечался особо, поскольку, кроме директора, мужчин в школе не имелось и Международный женский день был воистину женским. Все к этому вечеру загодя и в глубокой тайне шили себе наряды.

А Нонна Юрьевна явилась в брючном костюме. Нет, не ради демонстрации, а потому, что искренне считала этот костюм вершиной собственного гардероба, надевала его до сей поры один раз, на выпускной институтский вечер, и все девчонки тогда ей завидовали. А тут получился конфуз и поджатые губы.

– Не воскресник у нас, милочка, а праздник. Наш, женский. Международный, между прочим.

– А по-моему, это нарядно, – пролепетала Нонна Юрьевна. – И современно.

– Насчет современности вам, конечно, виднее, только если вы в этой современности позволяете себе на торжественном вечере появляться, то извините. Мы тут, значит, не доросли.

Нонна Юрьевна к двери подалась, директор – за ней. Догнал на третьем повороте.

– Вы напрасно, Нонна Юрьевна.

– Что напрасно? – всхлипнув, спросила Нонна Юрьевна.

– Напрасно так реагируете.

– А они не напрасно реагируют?

Директор промолчал. Шел рядом с разгневанно шагавшей девушкой, думал, что следует сказать. Сказать следовало насчет примера, который обязан являть собою педагог, насчет буржуазных веяний, чуждой нам моды и тому подобное. Следовало все это сказать, но сказал он это про себя, а вслух поведал совсем иное:

– Да завидуют они вам, Нонна Юрьевна! Так, знаете, чисто по-женски. Вы молодая, фигура у вас, извините, конечно. А у них заботы, семьи, мужья, хозяйство, а вы – завтрашнее утро. Так что пощадите вы их великодушно.

Нонна Юрьевна глянула сквозь слезки и улыбнулась:

– А вы хитрый!

– Ужасно, – сказал директор.

На вечер Нонна Юрьевна не вернулась, но с директором подружилась. Даже иногда на чаи захаживала. И поэтому вела сейчас к нему лесничего без предупреждения.

А вечер теплый выдался и застенчивый. Вдалеке, возле клуба, музыку наяривали, в небе облака розовели. А ветра не было, и каблучки Нонны Юрьевны с особенной четкостью постукивали по деревянным тротуарам.

– Тихо-то как у вас, – сказал Чувалов.

– Тихо, – согласилась Нонна Юрьевна.

Не ладился у них разговор. То ли лесничий с дороги притомился, то ли Нонна Юрьевна от разговоров отвыкла, то ли еще какая причина, а только шагали они молча, страдали от собственной немоты, а побороть ее и не пытались. Выдавливали из себя слова, как пасту из тюбика: ровнехонько зубки почистить.

– Скучно здесь, наверно?

– Нет, что вы. Работы много.

– Сейчас же каникулы.

– Я с отстающими занимаюсь: знаете, пишут плохо, с ошибками.

– В Ленинград не собираетесь?

– Может быть, еще съезжу. Маму навестить.

И опять – полста шагов молча. Будто зажженные свечи перед собой несли.

– Вы сами эту глухомань выбрали?

– Н-нет. Назначили.

– Но ведь, наверно, могли бы и в другое место назначить?

– Дети – везде дети.

– Интересно, а кем вы мечтали стать? Неужели учительницей?

– У меня мама – учительница.

– Значит, фамильная профессия?

Разговор становился высокопарным, и Нонна Юрьевна предпочла не отвечать. Юрий Петрович почувствовал это, в душе назвал себя индюком, но молчать ему уже не хотелось. Правда, он не очень-то умел болтать с малознакомыми девушками, но идти молчком было бы совсем глупо.

– Литературу преподаете?

– Да. А еще веду младшие классы: учителей не хватает.

– Читают ваши питомцы?

– Не все. Коля, например, много читает.

– Коля – серьезный парнишка.

– Им трудно живется.

– Большая семья?

– Нормальная. Отец у него странный немного. Нигде ужиться не может, мучается, страдает. Плотник хороший и человек хороший, а с работой ничего у него не получается.

– Что же так?

– Когда человек непонятен, то проще всего объявить его чудаком. Вот и Егора Савельича бедоносцем прямо в глаза зовут, ну, а Коля очень больно переживает это. Простите.

Нонна Юрьевна остановилась. Опершись о забор, долго и старательно вытряхивала из туфель песок. Песку-то, правда, немного совсем набилось, но мысль, которая пришла ей в голову, требовала смелости, и вот ее-то и копила в себе Нонна Юрьевна. И фразы сочиняла, как бы изложить эту мысль половчее.

– Вы один на Черное озеро собираетесь? – Сказала и испугалась: подумает еще, что навязывается. И добавила совсем уж невпопад: – Страшно одному. И скучно. И…

И замолчала, потому что объяснения завели ее совсем не в ту сторону. И с отчаяния брякнула без всякой дипломатии:

– Возьмите Полушкина в помощь. Его отпустят: он разнорабочим тут числится.

– Знаете, я и сам об этом думал.

– Правда? – Нонна Юрьевна улыбнулась с явным облегчением.

– Честное слово. – Юрий Петрович тоже улыбнулся. И тоже почему-то с облегчением на душе.

А на самом-то деле до ее неловких намеков ни о каком Егоре Полушкине лесничий и не помышлял. Он много и часто бродил по лесам один, ценил одиночество, и никакие помощники ему были не нужны. Но захотелось вдруг сделать что-то приятное этой застенчивой и нескладной маминой дочке, безропотно и честно исполнявшей свой долг в далеком поселке. И, увидев, как вспыхнуло ее лицо, добавил: – И парнишку с собой захватим, если захочет.

– Спасибо, – сказала Нонна Юрьевна. – Знаете, мне иногда кажется, что Коля станет поэтом. Или художником.

Тут они наконец добрались до крытого железом директорского дома, и разговор сам собой прекратился. Возник он случайно, развивался мучительно, но Юрий Петрович его запомнил. Может быть, как раз поэтому.

Передав нового лесничего с рук на руки директору, Нонна Юрьевна тут же убежала домой, потому что ей очень хотелось о чем-то подумать, только она никак не могла понять, о чем же именно. А директор расшуровал самовар и полночи развлекал Чувалова разговорами, особо упирая на то, что без помощи лесничества школе и учителям будет очень сложно с дровами. Юрий Петрович соглашался, гонял чаи и все время видел худенькую девушку в больших важных очках. И улыбался не к месту, вспоминая ее странную фразу: «Вы один на Черное озеро собираетесь?»

Утром он зашел в контору и договорился, что для ознакомления с водоохранным массивом ему, лесничему Чувалову, отрядят разнорабочего Полушкина в качестве подсобной силы сроком на одну неделю.

Заулыбались в конторе новому лесничему. Оно и понятно: край-то северный, а зимы вьюжные.

– Полушкина отчетливо знаем. С онерами!

– Шебутной он мужик, товарищ лесничий. Не советуем: сильно шебутной!

– Мотор утопил, представляете?

– Говорят, спьяну.

– Говорят или видели? – мимоходом спросил Чувалов, расписываясь в добровольном согласии на получение шебутного мужика Егора Полушкина со всеми его онерами.

– Брехня, она впереди человека…

– Брехня впереди собаки. И то если собака эта за глаза брехать натаскана.

Спокойно высказался. Но так спокойно, что