Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Встревоженное лицо тётки Сошки показалось в мёрзлом окне, но мальчик не увидел его и продолжал бить ногой в дверь.

За дверью послышалось ворчанье, скрипнула задвижка, и в чёрном проёме в исподней белой рубахе и платке на плечах появилась старуха.

— Ты чё, оглашённый?

Услышав за спиной голос, мальчик вздрогнул. Резко обернулся и чуть было не вскрикнул: маленькие сенцы от темноты потеряли свой объём и провальной чернотой напугали его.

— Случилось что?

Настойчиво терзала старуха вопросами, а Вася не мог вспомнить, зачем здесь. Не мог избавиться от страха, колким ознобом пробивавшего насквозь. Мальчик вдруг заплакал и разом вспомнил:

— Мамка рожает…

— Ну и чё? Рожат и рожат. Время, знать, пришло. Хныкать-то чё? Сичас соберусь и побегим к твоей мамке.

Она обняла его за плечи, протолкнула сквозь темноту сенцев и ввела мальчика в своё жилище, где было так же темно и тревожно, и совсем не разгонял той темноты и тревоги маленький огонёк лучинки, пылающей на деревянном светце.

— А ты и расхныкался! Вот чудной! Ты же мужик есть! Считай, что за хозяина в вашем доме, пока папки нет.

Тётка Сошка спешно одевалась, собирала какой-то узелок, а сама всё говорила и говорила что-то мальчику, а он давно ничего не осознавал, потому как в окно видел ту… Она, замерев, висела напротив в сером мёрзлом окошке. Словно ждала, караулила его. И глаз (а глаза-то есть ли?) не отводила.

И Вася не отводил своих: страх ушёл, покинул его, уступив место новому неведомому чувству: он понял вдруг свою обречённость, заглотнул слёзы, затаил их в себе. Смирился — и стал взрослее.

— Чё, спрашиватся, и прогоняла? Я как чувствовала. Нашла молодуху — гоняться туда-сюда. Пошли уж!

Старуха подтолкнула его к двери, а когда вышли на улицу, взглянув мальчику прямо в лицо, видимо, что-то заметила. Мелко-мелко перекрестилась и, бросив быстрый взгляд на луну, спросила:

— Не невесту ли себе высматриваешь? На луну-то всё пялишься.

И тем шокировала его.

— А ты ничего не видишь? — неожиданно для себя самого вопросом на вопрос ответил, и голос его при том дрогнул. Старуха ту дрожь заметила.

— Э-э… да, никак, насмотрелся, — вздохнула насмешливо. — То-то и оно, что насмотрелся. А уж там вообразить можно всякое такое, что и сердце обмирать будет. Ничё, ничё, вот сиверко счас туч нагонит, и спрячется луна, исчезнет. И никакие девки пугать не будут. Кто и надоумил тебе той выдумкой?

Скользят катанки на утоптанной, не очень ровной дорожке. Постанывает попираемый ногами снег.

Васятка, давно поборов страх, не отстаёт в своём упрямстве:

— Сама ж Машке сказывала про лунную девку. Я слышал.

— Это ж я ей сказывала, по случаю пришлось, — отозвалась тётка Сошка. — Ты-то тут при чём? Тебе, чё ль, бабьи сказки слушать?

— Ты ещё ей сказала, что луна тайну бережёт, — обогнув бойко семенящую старуху, опирающуюся на батожок, подросток продолжал расспрос.

— Чё? — Старуха обернулась. Переспросила: — Каку тайну? — и, глубоко вздохнув, сказала: — Точно, имеет луна большой секрет. Особенно для таких, как ты, дуралей!

Насупился подросток, а холод душу всё леденит. Прибавил шагу. Заспешил к дому.

— Не беги так шибко, Васька. Задышка взяла. Руку дай, — и тётка Сошка, тяжело выдохнув, схватилась за его руку.

Подошли к родному дому. Поднялись на крыльцо. А когда переступали через порог, — Васька оглянулся.

Луну плотнее закрывали тучи. И не хороводили, а длинной тёмной лентой обвились вокруг.

Никого не было. Тихо и пустынно. Заныло в нём что-то. Стало сиротливо. И неожиданно одёрнул старуху:

— Бабонька, ведь знаешь что-то, знаешь. Скажешь?

— Опосля, Васенька, опосля. Сказку одну скажу на досуге, может.

Всё недосказанное осталось за дверью в морозной февральской ночи.

3

Распорядительницей тётка Сошка уверенно хлопотала в избе. С её приходом жилище преобразилось: потрескиванием дровишек запела печь, ярко вспыхивали живые струи огня, пробиваясь сквозь щели между заслонкой и печным прокопченным устьем и отражаясь на противоположной стене.

Роженица присмирела от внимания к себе, утихло и волнение встревоженных недомоганием чувств.

За занавеской на печи тоже затихло потревоженное ожиданием проснувшееся было воинство. Успокоилось.

Пылала печь, и вскоре Вася вытащил из жаркого нутра большой чугун с кипящей водой. Длинный ухват дрожал в руках мальчика, и казалось, что вот-вот тяжёлый чугунок сам по себе перевернётся.

— Оставь чигунок на шестке! — увидев это, приказала старуха.

Она быстро уловила из рук подростка ухват и поставила чугун на лавку рядом с кадушкой холодной воды, а мальчика спешно отправила в закут, отгороженный ситцевой занавеской:

— Иди пока! Будешь нужен — позову.

До этого момента Вася мало во что вникал. Машинально двигался по избе, автоматически повинуясь командам бабки-повитухи. Вслушиваясь в звуки, он с судорожным вниманием осознавал до конца, что сейчас происходит, — и вновь испугался за мать.

Затаившись в страхе, густой чернотой изливающемся из потолочного угла, старательно пытался отвлечь себя набегающими вразнобой мыслями: тело его обмякло — и он незаметно уснул.

Проснулся от скулящего и тихого стона. Прислушался. Вроде тихо. Только кто-то жалобным щенком постанывал в избе. Показалось, что звуки доносятся с печи. Решил, из девок кто-то во сне. И снова провалился в сон.

Стон разбудил вновь. И звучал уже более отчётливо и громко.

Вася вмиг подхватился с лежака, выскочил из закута и, откинув занавеску у кровати, увидел мать, свистящим шепотком выдыхавшую жалобно и слёзно что-то молитвенное.

Большая и бледная, она лежала на спине. Бессмысленно выпученными глазами измученная болью мать таращилась в потолок.

«Неужели, — подумалось подростку, — всё это только для того, чтобы кто-то родился? И зачем так страшно? Так мучительно?…»

Он собрался окликнуть её, но стеснительно не решился, а мать, увидев его, выдавила:

— Вася, Васенька… Ты уйди, сынок. Не надо тебе тут…

И не было больше в доме тишины.

На печи, давно разбуженная надсадными стонами матери, шевелилась детвора. Девчонки жались друг к дружке, образуя единое любопытное и тревожное существо. И все разом пытались подглядеть, что же там, внизу, делается? То одна, то другая пара глаз появлялась в большой дырке в занавеске. Глаза были разные, но выражение — общим: страх, что их мамке больно.

Девочки, не исключая и самую младшую из них, знали, что кто-то маленький должен вот-вот появиться около матери.

Всем хотелось не пропустить самого главного, но тётка Сошка сердито прикрикнула на них. Скрылись. Затихли, но всего на чуть-чуть: все разом задвигались, и кто-то кого-то подтолкнул. Всколыхнулась занавеска, из-за которой младшая Вера попыталась захныкать, но не успела.

Со словами:

— Тихо вы, девки! — Васька