Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

— Больно?

Вася догадался, о чём она. Лобешник точно болел и болел сильно. Было даже дотронуться больно.

Подключилась оживлённо старуха:

— Так я сразу, как пришли, заметила у него сильную красноту на лобе, а сейчас синяк вона какой раздулся. Ты где так саданулся? Смотреть под ноги-то надо.

Мать вступилась за сына. Сказала с досадой:

— То ж полицай ему шалбан отвесил… Да такой, что мне страшно стало.

Взгляд подростка при упоминании унизившего его обидчика вспыхнул, но тут же погас: тётка Сошка чем-то старательно мазала ему больное место. Притом большой души старуха, которой вкратце рассказано было о пьяном полицае, слёзно сокрушаясь, причитала:

— И когда ж эта страсть-то сгинет, когда ж всю эту нечисть сметут, когда вздохнуть можно будет…

Меж тем раскрасневшаяся и помолодевшая Настя, словно забыв, какое сейчас время, со словами:

— Не жалей! — бесшабашно подбрасывала в огонь сушняк, сгоравший стремительно, ярко и озорно потрескивая.

Девочки все разом почувствовали непривычное настроение матери. Тянулись к ней, суетились, мешали, а она незлобливо ворчала:

— И чё толкётесь под ногами! — но не прогоняла, скоро каждой определив дело — своё, самое нужное.

Рядом с печкой на лавке стояло деревянное корыто, или ночёвка по-здешнему. Когда и как появилось оно в этом доме — о том Настя не ведала. Было и было. И всегда так. И всех своих детишек перекупала в нём.

Потемневшее от старости и, как близкий человек, родное. Даже они с Иваном мылись в нём, хотя имелось в доме другое — покупное, из жести, но оставшееся чужим за металлический звон и холод. Тётка Сошка возилась над отполированным за долгие годы водой корытом, и белёсыми струйками поднимался над ним пар.

Старуха была в чистом светлом платке и платье, одеваемом ею очень-очень редко. Она приготовила воду, проверила её локтем, перекрестила. Потом приняла из Настиных рук малышку и тоже перекрестила её:

— Достойная есть… яко воистину… благодатная Мария, Господь с Тобой… благословенна Ты во женах… яко во Спасу родила всех душ наших… Аминь! — она сбивчиво прошептала молитву и, вначале смочив пелёнку, осторожно окунула девочку в воду.

Малышка вздрогнула сморщенным тельцем. Скривила ротик: вот-вот вскрикнет, но расплакаться не успела — через миг вода ласково обволокла её всю: на ещё не выразительном личике появилось некое подобие улыбки.

Наклонилась над корытом и мать. Стала с ладони лить воду и, встраиваясь в лад молитвы, зашептала:

— Долгожданная моя, ласковая… Сейчас мы ручки-ножки моей ясыньке вымоем… И плакать мы не будем, будем только смеяться-улыбаться, будем солнышку радоваться…

А слёзы из глаз её, крупные-крупные, одна за другой били по воде.

Чистая и побелевшая малышка после купания спала на руках матери тихо и мирно.

— Спокойная будет, — говорила тётка Сошка. Она собралась уходить, но задержалась на пороге. — Дай-то Бог…

— Спасибо тебе, — Настя отвела влажный тёплый взгляд от малышки. — Возишься вот с нами. Дёргаем тебя без конца. Прости!..

— Так уж и задёргали! Да и чё мне, скажи, делать? Я около вас всё душой отогреваюсь, — жёлтые щёчки старухи вспыхнули радостным румянцем. — Покойной всем вам ночи! И меня моя постеля заждалась.

Пятилетняя Вера столбиком стояла возле матери. Стояла давно и молча. Девочка внимательно смотрела, как маленькую сестрёнку вначале купали, затем — как малышка тянула мамкину грудь и как та, отвалившись от сиськи, тихо заснула.

И самым удивительным было то, что сестричка после купания очень изменилась. Стала лучше, красивее, да и порозовевшее личико выглядело совершенно другим — новым. Вглядываясь в это иное личико, Вера заново пыталась осмыслить, откуда и зачем пришла к ним эта малышка, которая поначалу так сердила её.

Верочка помнила, как страшно ей было за мамку, когда та ползала по полу; страшно было, когда её, заснувшую, испугал резкий плач.

Откуда эта маленькая и зачем?

Сёстры сказали, что она из мамкиного живота, но Верочка не верила, хотя и видела, что живот у мамки стал не таким большим и надутым, как был раньше, а мягким и рыхлым.

Настя свободной рукой осторожно притянула девочку к себе, и Верочка благодарно прижалась к матери. Положила головку на плечо, и, хотя девочка так и не сумела ответить себе на тот странный вопрос, она перестала сердиться на новую сестрёнку.

— Нравится? — осторожным шепотком спросила мама.

— Да, — Верочка ответила точно таким же осторожным шепотком. Позднее, когда она уснула, то ей всю ночь снилось маленькое светлое личико.

7

Утром Васятка возился по-хозяйски у печи. Сушняк прогорел угрожающе быстро. Шаявшие алым мелкие угольки мальчик сгрудил в угол загнетки в слабой надежде, что тепло в доме продержится хоть какое-то время. Вьюшку, стараясь удержать печной жар, прикрыл пока только на чуть-чуть. Подросток отлично понимал, что привезённых ими накануне хилых дровишек хватит ненадолго.

— Иди поешь, сынок, — позвала мать, выставив на столе скудную еду.

Когда подросток, внутренне побеждая ненасытное чувство голода, доедал жидкую похлёбку, в избу ввалилась в клубах морозного дыма тётка Сошка. Старуха была непривычно нарядно одета, чем и удивила невольно мальчика.

— Мир вам всем! — торжественно бросив неожиданное приветствие, она радостно сообщила: — День вроде собирается быть ясным. Я вот тут кое-то чё выгадала вам, — и она протянула озабоченной хозяйке два небольших мешочка. — Тут гороху немного и пашена.

Не сдерживая слёз, полившихся помимо её воли, Настя меж тем строго наказала сыну:

— Вася, ты счас с тёткой Сошкой в церкву съездишь.

— Никуда я не поеду! — оборвал мать подросток.

— Поедешь! — не меняя тона, утвердительно добавила: — Так надоть! Покрестить вас всех надоть.

— Вот так придумали: покрестить! Им ироды открыли церкву, а они и побежали, — мальчик не мог успокоиться.

— Васенька, — начала тётка Сошка, — вот скажи на милость, чем тебе церква плоха?

— Хочешь — ходи! Вон вырядилась, — откровенно укорил мальчишка добрую старуху. — Токо я-то тут при чём? Мне, пионеру, там делать нечего!

— Про пионера-то забудь! — бросила старуха.

— И почему это я должен забыть? — чуть было не набросился на неё разозлившийся не на шутку Васятка.

— Это пока, сынок, пока, — мать поспешила успокоить подростка. — Пока время такое. Не забыть, а просто не говорить.

— Да понял я, понял, — вынужденно согласился мальчик.

— А опосля, сынок, поедешь к дядьке Коле на хутор. От Егорьевской церкви недалёко будет. Тётка вобратно сама добежит, — сообщила обстоятельно Настя.

— Вот ещё! — ополчился подросток на мать, возмущению его не было предела. — А к нему зачем? Он с полицаями дружит… Они у него на хуторе известно отчего пасутся. У людей есть