Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

за непомерный рост. Занимался серьезно, предстояли окружные соревнования. Но съездить в округ не удалось: Градов, несмотря на нажим командования, не отпустил. Горбач негодовал, упрашивал лейтенанта; вернувшись, хватил каской о крашеный пол.

— Педант! Бюрократишка! Бессердечный черт косматый! Ребята теперь наверняка проиграют, — Борьку Власова поставили, а у него никакой прыгучести, кидать толком не умеет. Сухарь наш командир, бессердечный!..

Но лейтенант настоял, и вместо желанной столицы Горбач отбыл в Брянские леса.

Бурочкин и Коркин увольнялись вместе. Ходили в кино, бродили по городку. Коркин решил после увольнения в запас поступать в университет, собирал материалы в местных архитектурных памятниках. Однажды приятели весь день провели в музее, слушая объяснения польщенного директора (он же экскурсовод). Бурочкин откровенно позевывал, Коркин сердился:

— Ничего не смыслишь, Виктор. Думаешь, мне интересно ворошить пыль столетий? Как бы не так! Пергаменты, рукописи, архивы — тошнотворны. Но без этого не обойтись. На истфак абитуриенты прут, как бабочки на фонарь: математики нет, учиться проще. Меня прельщает иное — с историческим образованием открываются — разумеется, для мыслящих — определенные дали. Ответственное учреждение, солидная должность. Оклад соответствующий, перспективы роста.

— Карьера?

— Идеалист! Живешь, порхая. Другие не столь легкомысленны, свое не упустят. Армия дает специальность, позволяет продолжать учебу, развивает, помогает расти, создает базу или укрепляет ее. Горбач открыл в себе чемпиона, возможно, когда-нибудь станет чемпионом благодаря подготовке, полученной в армии. О Юрском нечего говорить, в институт вернется. Солёнов на что приземленный, вчера с дерева слез, а дело знает. В автомобильном классе часами торчит, квалификацию поднимает.

— Он же расхваливал таксистское житье!

— В гробу он видел таксомоторный парк! Метит на междугородные грузовые рейсы, там шофера до четырехсот зарабатывают. Так-то, дружок! Армию нужно рассматривать как трамплин.

— В армии надо Родине служить!

— Чудак! Конечно. Но армия поможет прыгнуть в будущее.

— Ты так считаешь?

— Конечно! Тошно рыться в истлевших бумагах, но я ковыряюсь в них. Конкуренция, дружок. Конкурс на истфак огромный, а я приду и эту шушеру растолкаю. Почему? Я демобилизованный воин, не со школьной скамьи в институт рвусь. Опять же, служил не поваром, а по иному ведомству. И это зачтется. Комсомолец. Тоже не мало, а главное, приду не с пустыми руками, как паиньки из десятилетки, а с научной работой!

— Что?! Где ее возьмешь?

— Напишу. Зря, что ли, в архиве пыль глотаю? Нет, Витя, я кое-что откопал почище наших боеприпасов. Нашел старую рукопись, о ней вроде никто не писал, я сообщу первым. Пусть коряво, пусть полный бред, допускаю, но бред самостоятельный, на архивных материалах, первоисточниках. К такому реферату не придерутся.

— Но разве при поступлении в институт…

— В университет. А это не одно и то же.

— Пусть так. Но разве абитуриенты, кроме вступительных экзаменов, сдают какие-то работы? Я ведь тоже нацелился в гуманитарный вуз, наслышан.

— Правильно. Не сдают. Дополнительных требований не существует. А я реферат папашу и сдам. Не в приемную комиссию, там сочтут сумасшедшим, а заведующему кафедрой. Тяготею, мол, к исторической науке, жить без нее, родимой, не могу. Прозябал вдали от столичного шума и утех — разрабатывал тему. Работа, конечно, предельно слаба, тем не менее, зная вас и ваши труды, отдаю. Судите. Профессор, естественно, расчувствуется, замолвит словечко где нужно. Еще немного — и я студент, а потом…

— У тебя и программа-максимум есть?

— Схематично. Наметки. После диплома — аспирантура. Кандидатская диссертация. Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан… Крылатые слова! После — докторская, — тут на полном серьезе. Вот так, Бурочкин, в таком плане. Армия позволяет подготовиться к институту. Умные люди пользуются.

Бурочкин, покладистый и уступчивый, возражал упорно. Коркин не ожидал сопротивления:

— Заблуждаешься, Михаил. Армия не трамплин, у нее задача иная. Свободную минуту нужно не на себя тратить, а совершенствовать военные знания, углублять их.

— Это твои мысли? Честно!

— Многие так думают, — например, Бычков.

— Нашел на кого ссылаться! Сергей на коне, все дороги открыты, медалист. Простые смертные должны сами о себе заботиться.

— Сомнительно…

— Идеалист! Считаешь, что детей находят в капусте? Армию надо использовать, глупо поступать иначе.

— Грандиозные прожекты! Но ты хоть увлекаешься историей, любишь предмет?

— Кого это сейчас интересует? Любишь, не любишь… Разве мало инженеров, которые терпеть не могут своей работы, но работают? Не люблю, не стану кривить душой. Но я абсолютный нуль в точных науках, а главное — путь наверх. Не заботишься о будущем только ты.

— Не я один, Тимашук тоже.

— Нет, Витенька, промахнулся ты, король карабина. Этот колхозник — хитрая штучка и трамплин готовит прочный. Только особого рода.

6

НАТАША

Тимашук возвращался из увольнения. На талом снегу вспыхивало заходящее солнце. Время еще оставалось, но солдат спешил: вечером по телевизору хоккей.

Солдат прибавил шагу. Солнце садилось, край неба заливал багряный сок. Подмораживало. Тимашук шагал широко, подковки тяжелых сапог с хрустом врубались в лед. Сокращая путь, свернул на тропинку, петлявшую по заснеженному полю. Морозный воздух обжигал лицо, пощипывало уши. Тимашук никогда не опускал ушанку, даже в колонии в лютые морозы.

Он догонял девушку в голубом весеннем пальто и ярких сапожках; торопясь, она поскользнулась, упала. «Не спеши, — усмехнулся Тимашук. — Солдатские подковки подбей. Скачет, как коза! Но почему она не встает?»

Девушка, закусив губу, пыталась подняться. Тимашук помог ей встать, девушка поджала ногу.

— Ушиблись? Надо осторожнее.

— Нельзя ли без нотаций?

— Еще сердитесь! Не моя вина — модной обувки. И как на таких штуках ходят?

— Не ваше дело! Идите своей дорогой.

— А вы? Поскачете на одной ножке?

Девушка шагнула, пошатнулась, солдат подхватил ее.

— Держитесь крепче. Потихоньку-помаленьку дойдем.

Девушка неохотно согласилась. Тимашук придержал ее за плечи, она отстранилась, едва не потеряла равновесие. Солдат решительно взял девушку под руку.

— Обопритесь как следует. Меньше самодеятельности, как говорит товарищ Прищемихин, наш командир отделения. Доберемся до аптеки, там посмотрят, что с ногой.

— Обидно. Как обидно! Я условилась встретиться, меня ждут, понимаете?

— Чего не понять — парень ждет.

— Подруга! Но вам что за дело? Буду еще вас переубеждать!

— Не надо, — согласился Тимашук. — Идемте. По-военному, в ногу. Раз-два-три, раз-два-три. Строевые песни знаете?

— Это, надо полагать, юмор?

Тимашук слабо улыбнулся.

— Идите, пожалуйста.

— Иду! А вы не тяните!

Девушка сдерживала слезы.

— Больно? Обождем маленько, отпустит.

— Обидно. Не терплю, когда планы меняются. И больно как!..

Тимашук снял шинель. Усадил девушку едва не насильно, осмотрел ногу.

— Вроде перелома нет. Наверно, растяжение. Заживет. Отдохните, и пойдем. Аптека близко.

— Я знаю, здешняя. Шинель отряхните, в снегу.

— Похож на Деда Мороза?

…Девушке туго стянули бинтом ногу, боль утихла. Тимашук побежал искать такси, не нашел, остановил «газик», сунул