Уклады - Илья Мамаев-Найлз

– Где?

– Ну тут, на Мандосе, в Царицыно то есть. – Он с недоумением смотрит на нее. – Ты тут что, реально в первый раз? Мандос – это владыка царства мертвых, ну и тут как бы его чертоги. Сначала был Эгл, ну то есть Эгладор, но сейчас он испортился, там бухают только, не подраться, есть еще Аэр в Филях, Айзенгард на «Бабушкинской», Валинор на Петрашке… Я там раньше тусовался, а потом началась учеба, и теперь у меня по всем предметам завал.

– А где ты учишься? – спрашивает Маша. – Мне поступать в следующем году.

– Я на историческом в МГУ, – отвечает Илья. – Хотел на филфак, но по баллам не прошел, а на истфаке был добор, и родаки сказали туда подавать, чтобы в армию не забрили. – Он пожимает плечами. – В следующем году переведусь. О, вот и замок, пришли.

– Я замки до этого только видела издалека, – шепчет Маша.

Из тьмы проступают развалины башен, высокие готические арки. Внутри еще темнее и тянет сыростью – Илья подсвечивает фонариком снег под ногами, подает Маше руку, она принимает ее и шагает в проем.

Этот парк он знает с детства, здесь отец учил его ходить на лыжах, вон с той горки он катался на санках и врезался в дерево, получив первый сотряс, около дворца играл в волейбол, прогуливая занятия в техникуме, и здесь же познакомился с первой женой. Она была в компании с подругами, выглядела скромнее всех, еле удалось заговорить. Ему всегда нравились такие, скромные, они не дерутся, не орут, не говорят без остановки так, что не заткнуть, не ржут как лошади, не требуют ничего и уж тем более не ставят ультиматумы: «Если мы не начнем жить настоящей супружеской жизнью, я с тобой разведусь».

Он наблюдает за девочками: две держатся вместе, другие две уже размагнитились, одна ушла вперед с парнем, другая отстала. У метро она ему понравилась больше всех, такая же скромная, как его первая жена. Вторая может и кричать, и драться, а эта как кролик.

Водку и вино разливают в пластиковые стаканчики, все чокаются. У Ильи в руках два стаканчика, один из них он выливает на землю. Настя недовольно спрашивает:

– Э-э-э, куда?

– Это духам, в честь праздника.

Элронд и лучник разламывают ногами толстую сухую ветку на несколько частей, ставят их шалашом, кладут внутрь какие-то обертки, обрывки бумаги и картона и поджигают. Настя раздувает огонь. Хихикающие девушки – Маша слышит, как их называют Гвиневра и Арвен, – садятся на груду кирпичей около костра, лучник устраивается рядом, достает мандолину и, неуверенно пощипывая струны, поет: «О Элберет Гилтониэль, что видит все мои пути… в темнице ночи, в черной мгле… надеждой ясною свети…» Элронд достает двуручный дюралевый меч, делает пару выпадов, разогреваясь.

– Ну что, файт? – предлагает он Илье.

Илья достает перемотанный скотчем кусок лыжи с перекладиной.

– Я с тренировочным сегодня.

Элронд первым же ударом выбивает деревяшку из его рук. Настя улыбается в ответ на его шутливый поклон. Илья лезет в сугроб, достает меч, долго отряхивает, не поднимая головы. Маша подходит к Илье, спрашивает:

– А ты сам его сделал?

Он кивает.

– А меня можешь научить? Я хочу поехать на игры весной.

– Девушкам это не нужно, ты можешь быть лекарем, залечивать зельями или готовить для воинов, – отвечает Илья и убирает меч в рюкзак.

Элронд подливает себе водки.

– Надо еще за ветками сходить, – говорит ему Илья, но он усмехается и привлекает к себе Настю.

– А нам и так тепло, да, Лориэн?

– Пойдем вместе? – предлагает Маша.

– Далеко не уходите, а то вас заберет Дикая Охота, – смеется Элронд вслед. – Красавица, он тебя не защитит!

Сегодня у него отсыпной после суток в аварийке – смена выдалась тяжелая, перед Новым годом всегда так, хорошо хоть, что в сам праздник не его дежурство. Под конец он качался, как пьяный, и мечтал только где-нибудь притулиться и заснуть, и чтобы не звонил телефон. Мать на ужин жарит котлеты, запах разносится по всей квартире. Он встает, в коридоре пару раз подтягивается на турнике, тот скрипит – еще дед прибивал, – но выдерживает. Мать шаркает тапочками по линолеуму, ставит ему тарелку жиденького супа: вроде щи, а вроде и рассольник. Он бухает ложку сметаны и начинает есть, как вдруг мать бьет его полотенцем – забыл помолиться. Он опускает голову, складывает ладони. На второе котлеты – такие вкусные умеет делать только мать, ни обе бывшие жены, ни все его случайные бабы на такое не были способны. Он разламывает котлету вилкой, выедает сочную сердцевину, потом корочку, промакивает тарелку кусочком хлеба. Мать сидит рядом на табуретке и теребит край закинутого на плечо полотенца, глядя в телевизор: новости, потом ее любимый аргентинский сериал – «Я не твоя собственность!», «Ты меня предал! Я застала тебя с другой женщиной!». Он отодвигает тарелку.

– Поставь чаю.

Газ под чайником зажигается не сразу. Выковыривая из зубов лук и мясные жилки, он берет конфету из вазочки, вполоборота досматривает серию: «Официально я не разведен, так что дело может дойти до суда», «Представляешь нас на скамье подсудимых?» Когда герои целуются, мать отвлекается от мытья посуды, а он отворачивается, странно смотреть с ней такое.

– Я пойду пройдусь.

Мать кивает. Начинается следующая серия, в заставке герои бегут по песку и целуются в лодке на фоне заката.

Спустившись к машине, он достает из багажника рабочие перчатки и мажет номера грязью. Руки дрожат – у него хорошее предчувствие, что сегодня все получится, а не порожняк, как в последние несколько ночей. Подъехав к метро, он паркуется неподалеку от гаражей за магазином и ждет.

– А ты знаешь, что Толкин писал «Властелина колец» во время Второй мировой войны?

Илья с Машей уходят все дальше от компании в поисках сухих веток. Небо светлое – над лесом висит половинка луны, но звезд не видно.

Не дожидаясь Машиного ответа, Илья продолжает:

– Он участвовал в Первой мировой в битве при Сомме, одной из самых больших битв в той войне, там впервые применили танки. А на другой стороне был Гитлер. То есть Толкин мог бы убить Гитлера еще в 1916 году, представляешь? И не было бы Второй мировой, и его сыновья бы…

Маша останавливается у поваленной ели, снимает перчатку и проводит рукой по чешуйкам коры, на пальцах остается темный след. Илья, увлеченный рассказом, идет дальше.

– И в той же битве участвовали еще Клайв Льюис, и Алан Милн, и дед Питера Джексона…

Взявшись за ветку двумя руками, Маша тянет ее на себя, раскачивает, но та не поддается.

Илья, подобрав тонкий длинный прут, несколько раз широким взмахом рассекает воздух, наслаждаясь звуком.

– А если бы их убили, то не было бы ни «Хроник Нарнии», ни «Винни-Пуха», ни «Властелина колец»…

Он ступает по проталинам, чтобы не хрустеть подтаявшим настом. Выжидает пару секунд в тени огромной старой липы. Дрожь в руках утихает, кончики пальцев наливаются теплом. Уши слегка закладывает, он открывает рот, видит в лунном свете облачко пара перед носом и приседает.

Маша замирает и оглядывается.

– Хотя фильмы я не люблю, там все порезали и извратили… Гэндальф долго искал информацию о кольце, а в фильме – будто пару дней прошло…

Чем ближе голос, тем сильнее у него сводит живот, и тепло опускается вниз, к паху, он чувствует позыв отлить. Ботан подходит к его девочке, несколькими неуклюжими рывками помогает отломить толстую ветку, и они уходят в сторону костра, откуда слышны пение и смех. Он наконец выдыхает, расстегивает штаны, на снег падают две-три капли, сколько он ни напрягается. Сплевывает горьким – слюна оставляет на снегу запятую. Он подбирает черную шерстяную перчатку, которую его девочка выронила, когда возилась с веткой, и принюхивается: духи, цветочные и сладкие, только что распечатанное мыло, материн крем для рук. Очень чистый запах, очень хороший. Именно так и должна пахнуть его девочка.

– Выпьем за наших прекрасных дам! – Элронд стоит покачиваясь, пьет уже из горла. – Чтобы всегда было «дам»!