Седой жених и другие рассказы - Франк Ведекинд

в феврале. Тогда он мог жениться на Кларе и поехать с ней в Италию. Тотчас-же были разосланы приглашения, отовсюду посыпались поздравления, которые несколько развеяли Клару. Все казалось ей настолько забавным, что она тогда стала радостной и веселой, как и другие девушки в таком положении.

Теперь он приходил каждый вечер к нам. Отец сидел в трактире, я готовила мои уроки. Они старались держаться спокойнее; поцелуи их уже не удовлетворяли, для них они были уже не то, что в начале; они стали сдержаннее и свадьба приближалась с каждым днем.

Пока же они пожирали друг друга глазами. Я и теперь вижу, как они молча сидят один против другого, она на диване, он на табурете без спинки, прямо, без движения, но как на раскаленных углях.

Я старалась их отвлечь и рассказывала им о том, что читала, пока не замечала, что меня никто не слушает. Тогда я тоже замолкала и продолжала делать свои уроки. Наступала мертвая тишина. Было слышно только треск пламени, скрип пера и тяжелое дыхание.

… первого декабря с Кларой сразу после обеда произошел ужасный приступ. Она потеряла сознание, ее лицо и руки посинели, как от чернил, дыхание было незаметно, а сердце стучало так сильно, что, несмотря на ее полноту, его удары были видны сквозь платье. Я расстегнула ее корсет, но ничего не помогало. Когда пришел доктор, она уже лежала в кровати. Он установил у нее тяжелый порок сердца. Он дал ей лекарство, от которого она снова пришла в сознание. Когда она открыла глаза, ее первыми словами были: «Леония, Леония, я должна умереть».

Вечером снова пришел доктор; Рудольф и я стояли у ее кровати. Он знал, что Рудольф и Клара были обручены. Уходя, он сказал мне, что я ни в коем случае не должна пускать к ней Рудольфа; он видел, как это волнует ее; приступ произошел только от сильного возбуждения, в котором она находится; если я когда-нибудь допущу его к ее кровати, это может вызвать ее смерть. Тоже самое внизу в лавке он сказал отцу. Мне было поручено передать об этом Рудольфу. На следующее утро, конечно, я не пошла в школу. Старая Елизавета не жила больше у нас с того времени, как Клара вернулась из пансиона и могла помогать по хозяйству. В той кровати, в которой прежде спала Елизавета, теперь спала я. Первую ночь я каждый час вставала и меняла Кларе ледяные компрессы на области сердца. На другой день, когда не наступило никакого улучшения, мы взяли сиделку, которая оставалась у нас весь день и помогала по хозяйству, чтобы я могла не пропускать школьных занятий. Рудольф сразу окаменел, когда я ему сказала, что он не может у нее бывать; он ничего не ответил; мне казалось, что он меня совершенно не понял.

Рано утром, в полдень и вечером он заходил в лавку и справлялся о ее положении. Положение было скверное. Всю ночь она задыхалась и совершенно не смыкала глаз. Только утром она ненадолго засыпала. У нее ничего не болело, но лишь только она вставала, ей делалось дурно. При этом она выглядела, как всегда, если даже не лучше; ее большие, темные глаза горели странным блеском, в чертах было что-то величественное, одним словом, она была прекрасна. Конечно, все время она говорила только о нем; со слезами на глазах она умоляла меня впустить его к ней. Я ответила, что сейчас нельзя, что скоро она поправится и тогда они повенчаются. Но она смотрела на белый потолок с таким выражением, как будто бы знала, что это никогда не произойдет.

Шаги Рудольфа доносились к нам с улицы. Каждую ночь до одиннадцати, двенадцати он блуждал вокруг дома. Я чувствовала, как что-то сжимало мое горло. Мне хотелось броситься на кровать и зарыдать вместе с моей сестрой. Но я знала, что я не должна показывать вида, чтобы не лишать ее последнего мужества и подавляла в себе рыдания.

На следующую ночь я видела во сне, что я говорю с Рудольфом. Он стоял передо мной на коленях с поднятыми кверху руками, в одной из них он держал нож, которым он хотел убить себя. Но я только повторяла: «Нет, нет, нет, нет, нет!» и радовалась, видя, как он мучается. Вдруг сразу все покрылось кровью. Я проснулась и слышала, как Клара произносила в слух: «Милосердный Господь, сжалься надо мною! Чем я это заслужила. О, Рудольф, Рудольф!»

Я встала и дала ей порошок. Затем в ночной рубашке я села у печки и слушала, как она рассказывала все, что слышала от него об его военной службе и об офицерской школе. На следующий день у нас был первый урок арифметики. Я сделала свои задачи, но когда я должна была считать у доски, я не могла сказать, сколько будет дважды два. Мои товарки во время перемены спрашивали меня, что со мной. Я видела, как они, прыгая через веревочку, бегали вокруг школы, но они казались мне призраками, и я думала все время только о Рудольфе и Кларе. Домой я пошла под руку с Марией Гемман, моей подругой. Она была настолько тактична, что не расспрашивала меня, почему я все-время молчу, и когда мы встретили у нашего дома Рудольфа, она оставила нас одних.

Когда он стоял передо мной, он дрожал, как осиновый лист. Он схватился за грудь и сказал, что он чувствует, как она должна страдать, и если она умрет, в этом будет виновато распоряжение врача; с каким наслаждением он задушил бы его за его дьявольскую науку. – Я ответила, пусть он сам скажет об этом доктору; я сочувствую ему, но не могу ничем помочь.

Тогда он взял мою руку и до боли сжал ее, а другой рукой начал гладить мои волосы. «Нет», сказал он: «ты не можешь меня понять, ведь, ты еще девочка. Но ты можешь помочь. Твой отец каждый вечер уходит в трактир, ты остаешься одна с Кларой, тогда…»

«Боже мой», воскликнула я, я не могу! Я не могу!» – вырвалась от него и убежала домой. Я не пошла к Кларе, а осталась на кухне и плакала до тех пор, пока не был подан ужин.

Вечером пришел доктор и сделал очень серьезную мину, хотя мы и не замечали никакого ухудшения. Он ощупал пульс и полчаса выслушивал сердце. «Ради Бога, избегать всякого волнения!» сказал он.

После ужина я осталась с ней одна, и она сказала мне тоже самое, что