Знак ветра - Эдуардо Фернандо Варела

а вот задние ноги зацепились за проволоку, так что острие столба, на котором она крепилась, проткнуло ему бедро – животное повисло на нем как тряпичная кукла. Гуанако старался освободиться, трепыхался и бил копытами в воздухе. Паркер остановился неподалеку, но мало чем мог ему помочь: теперь несчастному грозила медленная многочасовая агония. Скоро над ним начнут кружить стервятники, опускаясь все ниже и ниже, пока не настанет время устроить пир. На защитном ограждении сохранилось много скелетов и шкур, вычищенных изнутри птицами и лисами, а снаружи выдубленных нещадным солнцем Патагонии. В самый последний миг, резко дернувшись, гуанако все же сумел соскочить с ограды и оказался по ту ее сторону, чтобы как ни в чем не бывало помчаться следом за стадом. Паркер с облегчением вздохнул, посчитал такой финал хорошей приметой и двинулся дальше, но уже очень скоро настроение его испортилось: разреженный предвечерний свет и неизбежный набег ночи отзывались в душе тоской, которая растекалась по всему телу и от которой все внутри сжималось. Линия горизонта, еще недавно сулившая безмерные пространства и таившая за собой такие же безмерные надежды, теперь выгнулась дугой, словно повторяя кривизну планеты. Именно таким образом в этих широтах подкрадывался к земле вечер. Дым от сигареты немного покружил по кабине и быстро вылетел в окно. Паркер раздумывал над причинами сбоя в своем настроении, виня в нем то ли вечерний час, то ли слишком медленную музыку, то ли собственную эмоциональную неустойчивость… Впрочем, ответ он прекрасно знал, однако изменить ничего не мог, поскольку стрелки его внутренних часов были накрепко вставлены именно в такой космический циферблат и сам Паркер был прикован именно к такому настоящему и к такой земле. Единственным доступным ему средством сейчас была смена музыки. За часы, дни и километры, проведенные на трассах, он усвоил, что никакие попытки выровнять такие перепады душевного состояния добром не кончаются. Поэтому просто протянул руку и не глядя стал нащупывать в беспорядочной куче вещей какую-нибудь кассету. А выбор доверил случаю. Надпись на кассете разобрать было уже трудно – оставалось дождаться, пока зазвучат первые аккорды. Музыка поплыла по кабине, мысли водителя стали обретать относительную стройность, и внутри у него что-то оживилось. Некая забытая радость, которая до поры до времени пряталась в тайных закоулках памяти, смягчила его взгляд, а потом она же, слившись с мелодией, помогла избавиться от острого штыря, державшего Паркера пленником на том самом циферблате времени и пространства. Такие необъяснимые светлые мгновения служили потайной дверцей, ведущей к чему-то похожему на счастье. Он улыбнулся, почти приструнив свою хандру, которая самовольно накатывала в те предательские часы, когда остатки дневного света убегали, покорно уступая равнину ночному мраку. Очень скоро Паркер почувствует себя лучше, а потом – и совсем хорошо. Этот миг был межевым знаком – или складкой, или трещиной – на ледяной поверхности времени. Перемену требовалось отпраздновать, то есть чего-нибудь хлебнуть. Паркер достал из походного холодильника бутылку пива, но как только вооружился открывалкой, прикрепленной к приборной доске, раздался мерзкий скрип, от которого его передернуло. С музыкой что-то случилось. Он резко выкрутил руль, на что грузовик отреагировал прыжком в сторону. Потом швырнул сигарету в окно и собрался извлечь кассету, но пленка запуталась где-то внутри и теперь свисала из щели дурацкими петлями. Он легонько потянул за нее – она тотчас обмоталась у него вокруг пальцев, но все же поддалась. Пришлось подкрутить ее карандашом. Снова полилась мелодия – чистая и прозрачная, однако вскоре снова захлебнулась, теперь уже с предсмертным стоном. Что означало непоправимую катастрофу. Паркер чуть слышно ругнулся и бросил распотрошенную кассету в окно. В считаные секунды ветер украсил коричневой лентой придорожные кусты, но и настроение Паркера тоже клочьями повисло на одном из кустов, правда, на том, что рос где-то у него внутри, и до конца дня не было никакой возможности навести в душе порядок.

Так и текло время Паркера – уязвимое для каких угодно неожиданностей. Он был бы и рад поверить в существование озорного дорожного бесенка, который притаился в степи и только дожидался случая, чтобы дерзко поиграть с ним, но на такую веру Паркер, к сожалению, не был способен, хотя и пытался слепо вжиться в мифы и легенды, рассыпанные по дорогам Патагонии, принять – а главное перенять – здешний магический и наивный взгляд на мир как форму слияния с землей. Ему мешал собственный закоренелый и непрошибаемый рационализм. Во время встреч с местными жителями он слышал про фантастические существа и явления, с которыми они якобы жили бок о бок. Им эти выдумки помогали хотя бы отчасти расцветить скупую и суровую природу. Легенды рождались ночами у костров на обочинах дорог – под гитарные переборы, пение и выпивку. Так узнал Паркер истории про живших в солончаках каннибалов-тринитариев, про загадочные подводные лодки, которые иногда появлялись у берегов Атлантики, и про устроенные в горных кратерах базы космических кораблей, а также про призраков, обитавших в заброшенных шахтах. Однако, проведя много ночей за рулем и разъезжая по самым пустынным местам, он так ни разу и не встретил ни призраков, ни инопланетян, ни каннибалов, а потому с недоверием относился к подобным сказкам.

Из всего вышеназванного больше всего Паркера привлекали легенды про тринитариев, про то, как во времена завоевания Америки некий испанский галеон попал в шторм и потерпел крушение у здешних берегов. Немногих выживших съели индейцы – но не по злобности своей, а только чтобы утолить голод. И с тех самых пор на потомстве тех дикарей лежало жестокое проклятье: все их отпрыски лицом напоминали астурийцев либо эстремадурцев, то есть выходцев из Испании, и часто включали в свою речь непонятные слова, произнося их с акцентом, в котором знатоки могли уловить отзвуки старинного испанского языка. Кроме того, их вдруг одолевали воспоминания об Иберийском полуострове, его обычаях и традициях. Они, например, предпочитали тамошние блюда, танцевали танцы и пели песни, прежде неведомые местным племенам. Но главным было другое – они испытывали тоску по далекой стране, где родились люди, съеденные их предками. Согласно легендам, сами индейцы считали все эти странности божьим наказанием и, опасаясь распространения заразы, стали держать соплеменников, одержимых загадочным недугом, в темных глубинах горных шахт, хотя кое-кто утверждал иное: будто всех “неправильных” сородичей они изгоняли не туда, а в белые солончаковые пустыни. За прошедшие века мало кто из тех испанцев, перевоплотившихся в индейцев, – или индейцев, в которых вселились души испанцев, – выжил и приспособился к новым условиям. Многие умерли от