Старший трубач полка - Томас Гарди

на плато тем же путем походным маршем поднимается целая колонна всадников. А за ней, сверкая оружием и амуницией, выступают из облаков пыли все новые и новые колонны войск, и за пылевой завесой вспыхивают на солнце то огненные звездочки, то змейки, и все это войско медленно направляется к плато.

Энн отбросила работу и, не сводя глаз с приближающейся кавалерии и не обращая внимания на перепутавшуюся шерсть, позвала:

– Маменька, маменька, подите-ка сюда! Какое красивое зрелище! Что тут происходит? Для чего понадобилось им взбираться туда, наверх?

Мать, привлеченная этими возгласами, взбежала по лестнице и подошла к окну. Это была женщина приятной наружности, простая в обращении, с открытым взглядом и веселой улыбкой; рядом с Энн цвет лица вдовы казался чуть поблекшим, но изяществом фигуры она не уступала дочери.

Мысли вдовы Гарленд находились в полном соответствии с эпохой, в которую она жила.

– Неужто французы? – проговорила она, уже готовая изобразить крайнюю степень испуга. – Неужто этот враг рода человеческого высадился на нашу землю?

Надобно заметить, что в описываемый момент на земле существовало два врага рода человеческого: Сатана, как во все времена, и Буонапарте, который возник внезапно и значительно позже, но начисто затмил своего соперника. Слова миссис Гарленд относились, разумеется, к младшему из джентльменов.

– Этого не может быть, это не он, – заявила Энн. – А, вон идет Симон Берден, смотритель маяка. Он, верно, знает!

И она замахала рукой престарелому созданию, только что появившемуся на дороге, огибающей мельничную запруду, и почти столь же тусклому, как эта дорога, по которой оно довольно бодро продвигалось вперед, невзирая на то, что согнутая в три погибели спина его, казалось, служила живым укором любому обладателю нормального позвоночника. Появление солдат извлекло его из паба «Герцог Йоркский» и оторвало от кружки пива, совершенно так же как Энн – от ее коврика. Заметив, что его подзывают, старик пересек запруду и направился к окну.

Энн пожелала узнать, что такое происходит на плато, однако Симон Берден ничего не ответил и продолжал двигаться в прежнем направлении, разинув рот и по собственному почину тараща глаза на кавалерию, как это часто бывает с людьми при виде преходящих явлений, которые могут, хотя и на краткий срок, отразиться на их судьбе.

– Вы сейчас свалитесь в пруд! – воскликнула Энн. – Что они там делают? Вы же когда-то сами были солдатом и должны знать.

– Не спрашивайте меня, мисс Энн, – отвечал этот обломок военной славы, приваливаясь к стене дома то одним боком, то другим. – Я, вы знаете, был только в пехоте и не больно-то разбираюсь в кавалерии. Да куда уж мне, старику, что я теперь смыслю.

Однако дальнейший энергичный нажим заставил его порыться в запасе своих изъеденных молью воспоминаний и извлечь оттуда кое-какие смутные обрывки малонадежных сведений. Солдаты, как видно, раскинули здесь лагерь. Те, что пришли раньше других, – это, верно, топографы. Они прибыли первыми, чтобы измерить площадку. А тот, что с ними, – это, видать, квартирмейстер.

– И вот, глядите, полк подошел, а у них уже все готово, – добавил старик. – А потом они… Ну и дела! Кто бы мог подумать, что наш Оверкомб доживет до этакого дня!

– А что потом?

– А потом… О чем это я… Ну вот, вылетело из головы, – вздохнул Симон. – Ах да! Потом они поставят, понимаете ли, палатки и стреножат лошадей. Да-да, так. Правильно.

Тем временем колонна походным порядком уже поднялась на холм, являя взору весьма живописное зрелище на этом возвышенном месте, на фоне бледно-голубого неба, под теплым солнцем. Белые лосины, высокие сапоги, блестящие кивера, отделанные галуном, – форма всадников была яркой и красивой… Да к тому же еще усики, нафабренные так, что кончики их торчали острые, как иголки… Но, конечно, особенно великолепны были прославленные синие ментики, накинутые на одно плечо, неотразимые для женщин и чрезвычайно неудобные для их обладателей.

– Так это же йоркские гусары! – воскликнул Симон Берден, оживая, словно тлеющий уголек под дуновением ветерка. – Все как есть чужеземцы, и все призывались, когда я уже отслужил. Однако, говорят, это самые славные ребята во всей королевской армии.

– А вон еще… это какие-то другие, – сказала миссис Гарленд.

Новые колонны войск уже миновали дальний холм и теперь подходили ближе. Новоприбывшие отличались сложением от предыдущих: были легче, стройнее, в касках с белыми перьями.

– Не знаю, право, какие мне больше нравятся, – сказала Энн. – Пожалуй, все же эти.

Симон, напряженно вглядывавшийся в последнюю колонну, заявил вдруг, что это… драгуны.

– Англичане – все до единого, – продолжал старик. – Года два-три назад они стояли в бедмутских казармах.

– Верно. Я тоже помню, – сказала миссис Гарленд.

– И у нас тут много парней записалось тогда в армию, – сказал Симон. – Помнится, был тут… О чем это я… Ну, вот опять вылетело… Впрочем, оно и не важно…

Драгуны так же, как и прочие, продефилировали на виду у наших наблюдателей, и их веселые плюмажи, лениво ниспадавшие при подъеме на взгорье, достигнув плато, все, как один, распластались в воздухе кончиками к северу, свидетельствуя о том, что на возвышенности дул свежий ветерок.

– Поглядите-ка туда, – сказала Энн.

Несколько батальонов пехоты в белых кашемировых штанах и обмотках взбиралось на холм с противоположной стороны. Вид у пехотинцев был усталый, как после большого перехода, черные башмаки и обмотки стали бурыми от пыли. А за пехотой показались уже и войсковые обозы с конвоирами и – позади всех – тележки маркитанток.

На берегу перед мельничной запрудой собралось теперь почти все население деревни: сбежалось из домов в тревоге и застряло здесь для собственного удовольствия; горящими от любопытства глазами все наблюдали за происходящим на плато. Ведь если для города мундиры, плюмажи, кони и всадники – просто развлечение, то для деревни – это уже нечто из ряда вон выходящее.

Всадники построились, спешились, быстро освободились от своего походного снаряжения, расседлали и стреножили коней и уже готовы были поставить палатки, лишь только их можно будет снять с обозов и доставить на место. И вот прозвучал сигнал, и полотнища палаток поднялись над землей, и каждому воину было уже где приклонить голову.

Хотя с первого взгляда и могло показаться, что за прибытием войска наблюдают только те, что столпились у окна да собрались на улице, однако в действительности множество