За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Ай, Самат! — мама испугалась. — Какой из меня завхуз с двумя классами школы… Грамотнее меня — и те, знаем, не раз там запутывались. Нет-нет, чем с такой должности в тюрьму идти, лучше уж на окопы поеду. Только, Самат, ты у нас нынче хозяин деревни, ты за моим мальчиком последи. Кто не знает, а мне-то известно: горяча Насиха, своенравна, а что, не заладится у них с Равилем?! Сотворит еще что-нибудь с сыном моим…

«Зачем мама это говорит, — недовольно подумал я. — Насиха-жинги свой нам человек, ни разу грубого слова от нее не слышал, а конфет до войны давала — не сосчитать…»

Дядя Самат, нахмурясь, промолвил:

— Ты, товарищ Магсума, шибко-то не предупреждай меня. Пошевели мозгами: есть ли у председателя время за мальчишкой гонять? И не твой один так остается… Но все ж постараемся, сколько сможем…

Мама еще хотела что-то сказать, однако председатель стукнул ладонью по столу:

— Нам уже все понятно, товарищ Магсума. А мне надо составлять сводку для района. Документ! Его там ждут… Идите себе, не мешайте!

Мама взяла меня за руку, и мы снова очутились в плену у злого, нещадно трепавшего нас ветра. Бежали к себе домой под тот же пронзительно-жалобный скрип измученных деревьев.

Потом отогревались у печки, разговаривали.

— Не бойся, мама, — утешал я, — как-нибудь перетерпим эти три месяца. Глядишь, за это время война совсем закончится!

— Э-эх, сынок, — мама гладила меня по голове, — дай-то бог, чтоб кончилась она, проклятущая. Только что-то не видно пока близкого конца. Немцы вроде б уже к самой Москве подступают… В суровое время живешь ты, дитятко мое!

— А мамы Минниахмета и Фарзетдина тоже поедут с тобой копать те окопы?

Я надеялся услышать: «Да, поедут…» — и тогда бы мог сказать маме: «Вот видишь, не мне одному горевать без тебя… А когда у всех так — это уже не горе, все вместе мы скоро обвыкнем!..» Но мама ответила:

— Нет, они остаются дома, потому что отцы Минниахмета и Фарзетдина воюют. Если б наш отец сейчас тоже был на фронте, и я считалась бы солдаткой — меня тоже не записали б на окопную работу…

Отец умер, когда мне было три года. Я его, конечно, не помнил, а потому особо не задумывался: если вдвоем с мамой хорошо, то как было бы, живи отец с нами?

Но вот идет война — и все чаще в наших разговорах всплывает это: отец… если б он тогда не скончался! Наверно, совсем иначе строилась бы жизнь в доме…

Жинги, которую я не знал…

В назначенный день мама уехала, а я перебрался к Насихе-жинги.

Тетя Файруза и тетя Мавлиха, которые с начала войны были приставлены к колхозным лошадям, по указанию председателя перевезли во двор жинги наше сено. Корову и овец перегнал я сам.

Больше ничего примечательного в этот день не было. По маме соскучиться еще не успел… Неожиданная новизна жизни даже радовала. Особенно когда отведал вечером густой с мясом лапши, сваренной жинги. Давно уж дома, на нашем столе, не бывало такой вкусной еды! А жинги вот постаралась для меня…

Когда она мыла посуду, я играл с кошкой.

А потом мы легли спать на мягкую, как пух, постель.

Наверно, оттого, что мне, сытно поевшему, было так хорошо на уютной перине, под стеганым одеялом, в теплых объятиях прижавшейся ко мне жинги, я уснул мгновенно. И снилось мне что-то ласковое, радостное, но что — не помню.

А вот как утром разбудила меня жинги — это помню.

У себя дома я вставал не раньше, чем солнышко поднималось над яблоней, что растет под окном. А яблоня не маленькая: ствол ее толщиной в мою руку, ростом же она выше меня раза в три…

Случалось, что солнышко, отделяясь от яблоневых ветвей, стремительно взмывало вверх, а я все нежился в кровати — и мама ничего мне не говорила… Оставляла на столе завтрак и уходила на работу.

А тут жинги, когда еще на улице едва-едва забрезжило, стала трясти меня:

— Равиль, вставай! Кому говорю… вставай!

Вылезать из-под нагретого одеяла, из-под жаркого бока жинги?! Ни за что!

Я не открывал глаз…

— Ах, так? — сильные круглые руки жинги заработали чаще: она трясла меня, как чужую яблоню, которую не жалко. — Ты вздумал притворяться! Мигом раздетого выброшу за дверь! Ну-ка…

Пришлось живо вскочить.

И пока я, зевая, одевался, жинги, оставаясь в постели, назидательно говорила:

— Учти, Равиль, нынче для всех такое время — спать некогда! Ты уже не малыш, с которым кто-то будет нянчиться… И некому нянчиться! — Помолчав, произнесла тоном приказа: — С нынешнего дня придется тебе бросить школу. Учиться не поздно и после войны… да-да. А пока у нас с тобой другие заботы!

Эти слова были для меня будто удар по голове. Да что удар — его можно вытерпеть! Но такое?! Оставить школу? Чего надумала!.. Разве без ученья я смогу стать шофером, как мой Искандер-абый? разберусь в моторе? пойму, что такое карбюратор, поршни, карданный вал?.. Искандер-абый так и говорил мне: учись не ленясь, окончишь семилетку — быстро разберешься в устройстве машины… тогда их будет две в колхозе: твоя и моя…

Так захлестнуло меня возмущение, что я выпалил:

— Школу бросить! С ума ты сошла? Ни за что!

Жинги смотрела, сузив свои красивые голубые глаза.

Признаться, я даже гордился перед ребятами, что у жены моего любимого дяди такие вот необыкновенно голубые, не похожие ни на чьи другие глаза! Как у сказочных принцесс на книжных рисунках… Однако сейчас в этих глазах, увидел я, была не всегдашняя голубизна, а метались злые зеленые искры, как остренькие молнии, направленные в меня! Я невольно сжался: побьет? отругает на чем свет?..

Но жинги, глубоко вздохнув, тихо и твердо сказала:

— А будет по-моему. Повторяю тебе: нынче не та пора, чтоб учиться-резвиться… Может, тебе так хочется: побежал в школу, потом на улицу, а я ухаживай за вашей коровой, овцами да за тобой? Сколько ни взвали — Насиха вывезет! Да? Не выйдет, милый… В сенях стоит фляга, ты ее… хотя погоди, вначале в окно глянь: не выпал ли за ночь снег?

— Не-ет, — растерянно ответил я.

— Тогда поставь флягу на тележку и — за водой! Скот-то ваш нужно поить — да? А после вычистишь хлев, подметешь двор, сложишь дрова в поленницу… А как же?