Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Наш дом был женским царством с мамой во главе, и мама вечно пыталась найти нам четвертую. Такую же, как мы, или такую же, как она в юности, – бедную, но стремящуюся вырваться из бедности, – чтобы на ее примере исправить несправедливость, которой сама подверглась.

У ворот мама решительно протянула руку девочке Петроне. Девочка Петрона застыла, и мама взяла ее руку в свои ладони и резко потрясла. Рука девочки Петроны, безвольная и вялая, раскачивалась, как волна.

– Привет, как дела? – спросила мама.

Девочка Петрона кивнула и уставилась в землю. Кассандра была права. Девчонка не протянет у нас и месяца.

Мама обняла Петрону за плечи и провела в сад, но подниматься по каменным ступеням на крыльцо они не стали: свернули налево, обошли клумбу и направились к дереву, росшему у ограды подальше; мама указала на него и что-то прошептала.

Мы называли это дерево Пьяным деревом, Эль Боррачеро. А папа называл по-научному: бругмансия арбореа альба, но никто не понимал его тарабарщину. Ветки были все скрюченные, цветы белые, а плоды – темно-коричневые. Ядовитыми были все части, даже листья. Половина кроны нависала над нашим садом, другая половина – над улицей. Аромат от него исходил медовый, похожий на дорогие соблазнительные духи.

Мама коснулась поникшего шелковистого цветка, шепча что-то девочке Петроне; та смотрела на цветок, слегка покачивавшийся на стебельке. Думаю, мама предостерегала ее насчет дерева, как когда-то предостерегала меня: цветы не собирать, под деревом не сидеть, долго рядом не стоять, а главное, пусть соседи не догадываются, что мы сами его боимся.

Потому что все наши соседи Пьяного дерева боялись.

Одному Богу известно, зачем мама решила вырастить его в саду. Может, потому что в глубине души была способна на подлость и всегда говорила: никому нельзя доверять.

Разговаривая с девочкой Петроной, мама подняла с земли упавший белый цветок и выбросила за ограду.

Девочка Петрона проводила его взглядом; цветок упал на тротуар и лежал там, отбрасывая резкую тень на ярком солнце. Потом она уставилась на свои руки, державшие чемодан.

Я вспомнила: когда мама закончила сажать Пьяное дерево, она расхохоталась, как ведьма, и закусила согнутый указательный палец. «Вот теперь ни один любопытный нос за нашу калитку не сунется; будет им сюрприз, когда захотят позаглядывать в окна!» 2

Потом она сказала, что ничего страшного с соседями случиться не может, вот только если долго стоять под Пьяным деревом и вдыхать его аромат, может закружиться голова; покажется, что она раздулась, как воздушный шар, и сильно захочется прилечь прямо на землю и немного вздремнуть. Короче, ничего серьезного.

Как-то раз одна девочка съела цветок нашего Пьяного дерева.

«Якобы, – уточнила мама. – Но знаешь, что я им всем сказала? Надо лучше смотреть за своими детьми. Что та делала у моего забора? Зачем совала сюда свой грязный нос?»

Соседи годами умоляли местную администрацию заставить маму срубить дерево. Ведь именно цветы и плоды бругмансии используются при приготовлении бурунданги и «лекарства для изнасилований». Дерево обладало свойством лишать человека воли. Кассандра рассказала, что легенды о зомби появились из-за бурунданги: самопального напитка, изготавливаемого из семян Пьяного дерева. Когда-то им поили слуг и жен верховных вождей племени чибча, а потом хоронили заживо вместе с умершими вождями. То есть как хоронили. Из-за бурунданги слуги и жены тупели и становились покорными: садились добровольно в уголок подземной камеры, служившей могилой, и ждали, пока соплеменники замуруют вход. В камере оставляли запас еды и воды, но трогать все это нельзя было, так как эта еда и вода предназначались верховному вождю в загробном мире. В Боготе бурунданга была под рукой у уголовников, проституток и насильников. Жертвы, отравленные бурундангой, просыпались с начисто стертой памятью: не помнили, как сами помогали выносить вещи из своих квартир или как добровольно переводили ворам деньги с банковских счетов, как открывали бумажники и отдавали все содержимое. Но именно это они и делали.

Так вот, соседи годами умоляли администрацию заставить маму срубить дерево, но мама явилась в местный совет с кипой статей, ботаником и адвокатом. На самом деле Пьяное дерево не представляло большого интереса для ученых, и исследований, посвященных ему, было мало, а в тех статьях, что принесла мама, семена не признавались ядовитыми или имеющими наркотическое действие. Поэтому совет решил оставить маму в покое.

Тем не менее многие пытались навредить дереву. Раз в пару месяцев мы просыпались, смотрели в окна и видели, что ветки, свисавшие над тротуаром, опять спилили, и теперь они валялись на траве, как отрубленные руки. Опальной бругмансии все, однако, было нипочем: она упорно росла-цвела и дальше, распустив свои бесстыжие белые цветы-колокола, а ветер разносил по округе ее пьянящий аромат.

Мама не сомневалась, что ветки спиливала Ла Солтера 3. Мы ее так называли, потому что ей было сорок лет, она была не замужем и по-прежнему жила со старой матерью. Дом Ла Солтеры стоял справа от нас, и я часто видела, как она ходила по саду кругами, жирно намазав глаза фиолетовыми тенями и распространяя вокруг себя запах вчерашнего кофе и свежих сигарет. Бывало, я прикладывала ухо к стене между нашими участками и подслушивала, чем она весь день занимается, но слышала в основном ругань да звук включенного телевизора. Мама говорила, что только у Ла Солтеры столько свободного времени и что от безделья она нападает на чужие деревья. В отместку, выметая грязь из-под высоких керамических кашпо и сосен, мама всегда мела в сторону соседского двора.

Кассандра в саду прошептала:

– Скорее, Чула, не то они тебя увидят!

Она зашаркала ногами и скользнула за колонну, а мама с девочкой Петроной поднялись по каменному крыльцу и подошли к входной двери. Я последовала примеру Кассандры, но искоса за ними наблюдала.

Мама обнимала девочку Петрону, а та смотрела себе под ноги.

Они ступили в патио, выложенное красное плиткой.

– Это мои дочки, – сказала мама, и девочка Петрона присела в реверансе, соединив длинные стопы в сандалиях и разведя колени; юбка натянулась, как палатка. Было странно видеть, как девочка шестью годами нас старше делает реверанс. Мы с Кассандрой, продолжая прятаться за колоннами, смотрели на нее во все глаза и молчали. Она тоже смотрела на нас; глаза у нее были лучисто-карие, почти желтые. Девочка Петрона кашлянула; желтое платье снова свисло до щиколоток; в руке она по-прежнему держала потрепанный чемодан.

– Мои дочки стесняются, – сказала мама. – Но привыкнут.