Песочный человек - Маша Ван

Богу известно, какими подробностями обрастет сам факт ее пребывания в «Хепне» к моменту отъезда. – Познакомилась с директором клиники доктором Джонасом, когда он приезжал в Великобританию. Тема моей книги, она… Неким образом она затрагивает душевное равновесие. Он любезно пригласил меня посмотреть, как у вас здесь все устроено.

– А-а-а, – тянет Петер, делая вид, что информация эта нисколько его не волновала. Выходит скверно, потому как плечи мужчины тут же расслабленно опускаются, а из легких со свистом выходит воздух. – Тогда понятно, – кивает он.

Элизабет не любит врать, но и сказать правду не может.

Уже спустя несколько минут после возвращения Петера каждый в деревне будет знать, что родители их новой постоялицы душевнобольные, хоть это и не является правдой в полной мере.

Так будет лучше.

– И что же, вы каждый день туда ездить собираетесь? – спрашивает он. – Сегодня-то я вас подожду, как обещал Даниелю, а завтра – извините. Завтра мы выходим в океан. Разве что Лиам… – При упоминании имени парня, с которым ей довелось познакомиться пару часов назад, Элизабет невольно кривится. – Он возит туда рыбу, продукты разные, часто подменяет отца. Завтра как раз его смена. Да и вам будет о чем поговорить, как-никак молодежь, верно? – широко улыбаясь, спрашивает Петер.

Элизабет улыбается в ответ.

Она не может сказать этому простодушному, открытому мужчине, что к своим двадцати годам уже нестерпимо устала от жизни. Что черные синяки, залегшие под ее глазами, вовсе не от перелета, а от ежедневного недосыпа и сверхурочных, за которые она хватается, лишь бы скопить денег на оплату лечения родителей. Что с парнями она общаться не умеет, а единственная в жизни попытка построить отношения с ее лучшим другом закончилась сокрушительным фиаско. Что любой приятной беседе с самым привлекательным молодым человеком сейчас она предпочла бы чашку чая, книгу или крепкий двенадцатичасовой сон.

– Даниель говорил, что местные часто ездят в Рейкьявик. Я могла бы добраться вместе с кем-то. Возьму там машину в прокате. Не хочу быть обузой.

Петер как-то странно смотрит на нее, а после пожимает плечами.

– Как угодно, – отвечает он.

Дорога тянется бесконечно. Все четче на горизонте проступают очертания многовекового ледника, вершины которого с большего расстояния были неотличимы от неба.

– Я заеду на ферму неподалеку, – говорит Петер. – Приеду за вами к восьми. Хотя, – он косится на наручные часы. – Ума не приложу, чего так долго делать с полоумными. Лучше бы на нашем пляже погуляли, ей-богу.

– Доктор Джонас показался мне интересным человеком, – переводит тему Элизабет.

Петер смеется, громко и заливисто. Спустя минуту-другую он все же берет себя в руки, утирает слезу из уголка глаза.

– Джонас просто псих, мисс. Такой же, как и его подопечные.

Внутри Элизабет начинает нарастать давящее чувство тревоги, что скручивает ее грудь тугими обручами. Она глубоко вдыхает и шумно выдыхает, отвернувшись от Петера.

Пейзаж за окном давно сменился: зелень стала редкой, а температура понизилась на несколько градусов. Яркое солнце, отражаясь от сверкающих вершин ледника, слепит глаза.

За очередным поворотом мелькает высокая черная кованая ограда.

– Ваша остановка, – расплывается в улыбке Петер, притормаживая у самой изгороди.

Элизабет не успевает запомнить, попрощалась ли она с мужчиной, поблагодарила ли его.

Каштановые кудряшки выбиваются из наспех заплетенной косы, их нещадно треплет морозный ветер с ледника.

Она плотнее запахивает свое тонкое, не по погоде, пальто, с силой хлопает пассажирской дверью.

Вскоре тишину разрезает лязг шин. Сердце отбивает оглушительный ритм. А над массивными железными воротами громоздится надпись: «Лечебница “Хепн”».

С доктором Джонасом Элизабет познакомилась случайно.

Шел декабрь пятьдесят девятого. Истерические приступы матери уже невозможно было контролировать.

Мигрени у Фло начались еще весной, после того происшествия на дороге. По крайней мере, так она это описывала. Но очень скоро выяснилось, что с головными болями ее состояние не имеет ничего общего.

Ее сердцебиение учащалось, пульс подскакивал, а лоб покрывала холодная испарина. Фло металась по комнатам, но не могла найти успокоения, пока приступ не сходил на нет.

Элизабет помнит, в каком ужасе была, впервые застав маму в таком состоянии.

После она наливала Фло горячий чай, накидывала на плечи старенький плед. Они подолгу сидели с мамой возле камина, разговаривая ни о чем. Это приносило успокоение, но лишь на несколько дней.

В июне на заводе произошла крупная авария, погибло около сотни человек. Элизабет не знает, кого ей благодарить за то, что оба ее родителя в тот день находились дома.

Город погрузился в траур на долгие недели. Металлургический комбинат Кросби был центром жизней десятков, сотен человек. Он обеспечивал рабочие места не только в Уоррингтоне, но и в окрестностях. В кругу своих знакомых Элизабет не встречала еще ни одной семьи, кого бы не затронула та жуткая катастрофа.

У кого-то погиб отец, кто-то получил немыслимые ожоги от раскаленного металла, что вытек из треснувшего ковша, а некоторые и вовсе остались инвалидами, лишившись навсегда возможности трудиться.

Тогдашнего владельца завода и сына основателя, Артура Кросби, взяли под арест, но совет директоров обещал в кратчайшие сроки наладить производство и выплатить значительные суммы семьям погибших рабочих.

Из еженедельных приступы вскоре превратились в ежедневные.

Она этого не знала. Уже было во всеуслышание объявлено о выдаче ей муниципальной стипендии на обучение в университете, однако Элизабет предстояло сдать серьезные вступительные экзамены в Оксфорд, и она трудилась вдвое усерднее, все свободное время проводя в библиотеке Грамматической школы для девочек, которую на летних каникулах для нее любезно отпирал местный сторож.

Тогда еще не было ясно, что все пошло под откос. Тогда еще была надежда.

Теренс был не на шутку встревожен состоянием жены, но походы по врачам не принесли значимых результатов. Папа даже возил ее в Лондон на обследование.

У Фло было все в порядке с сердцем, у нее отлично функционировала печень. С легкими и почками также не обнаружилось никаких проблем. Однако мама на глазах истончалась, превращаясь в бледную копию себя.

Поначалу отец скрывал от Элизабет, что дела стали совсем плохи. Теренс отвлекал ее разговорами об университете, о будущем поступлении, о том, что вот-вот цеха, закрытые местным констеблем для дальнейших разбирательств, откроются и все вернется в прежнее русло. К концу августа стало ясно, что этим планам не суждено сбыться.

Стипендия на обучение в Оксфорде должна была быть выделена из местного бюджета, целиком и полностью формировавшегося за счет металлургического комбината Кросби, который много лет был в Уоррингтоне градообразующим предприятием.

Теперь же бюджет был пуст. Компенсации выплатили лишь малой части семей погибших рабочих. Дымовые трубы, возвышающиеся над домами,