Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

старалась приглядываться, прислушиваться, приноравливаться — впитывать ещё незнакомые устои новой семьи, символ которой нежно золотился на пальце. Девичество как-то быстро, но плавно уступило место женству — кротко, покорно и мягко Маша постигала науку замужества, словно пробудилось в ней извечное знание: женская сила в слабости. И она точно знала, что хочет вот так же, как мама, провожать мужа на работу и чтобы уже её, Машенькина, тёплая рука отражалась в тёмном морозном окне.

Свекровь обронила как-то: «У Митеньки, сына моего, — и добавила, усмехнувшись, — мужа твоего, больной желудок, ему нужен только горячий завтрак, и с собой домашнее положить на работу, от столовской еды у него гастрит разыгрывается, а работает целый день до вечера».

И хотя Маша понимала: муж на работе не кирпичи таскает, а сидит в офисе перед компьютером, да и в любых кафешках сейчас готовят не хуже, чем дома, но мгновенно усвоила: домашнее — значит, сготовленное её руками. И — дана же была вековая женская мудрость девятнадцатилетней юной жене — мысленно поблагодарила свекровь: о крепком ладе печётся женщина, цементирует молодую семью, раз приучает сына к невесткиной стряпне.

И так же, как мама когда-то, ставила Машенька перед мужем исходящую ароматным паром кашу, и пока тот ел, упаковывала еду на обед. Наливала в маленький термос куриный бульон. А потом перекладывала три куска белого хлеба отварной куриной грудинкой и заворачивала в вощёную бумагу. И глядя на мужа — рот до ушей, молодая кожа светится румянцем, а глаза счастьем — улыбалась сама. И точно знала две вещи: сейчас в глубине родительской спальни сквозь полусон довольно улыбаются свёкор и свекровь. А когда муж выйдет из дома, а Маша, прильнув к окну, будет махать рукой в морозную синь, то на небе вспыхнет первая утренняя звезда. И свет её будет добрым, улыбчивым, обещающим счастье.

* * *

Не всё ль равно? Под всеми небесами

Какой-то мир мы выдумали сами

И жили в нём, в видениях, в мечтах,

Играя чувствами, которых не бывает,

Взыскуя нежности, которой мир не знает,

Стремясь к бессмертию и падая во прах.

Марьям вставала засветло. Зимнее утро рождалось из синего мрака. В нём угадывались призрачные вершины гор. Они покачивались в небесах, как покачиваются мачты затонувших кораблей сквозь толщу океанской воды. И эти небеса, и эта вода были спокойны, темны и злы.

Марьям растирала опухшие пальцы рук и ног. Они немели за ночь, а кости ломило так, что казалось: они чудовищно распухают тоже. Каждое утро женщины начиналось с одного и того же ритуала — вверх-вниз вдоль каждого пальца, вверх ладонью по стопе, голени, пока немочь не сменялась ноющей сладкой болью. От неё хотелось постанывать и кряхтеть. Боль — это хорошо. Это значит, что ноги будут чувствовать каждый выступ на выложенном камнем дворе, а руки — густоту и вязкость теста. Да что там — Марьям на ощупь поймёт, достаточно ли в тесте соли. За тридцать с лишним лет она научилась печь хлеб почти с закрытыми глазами.

Сегодня пятница — день выпечки хлеба. Марьям пекла его на неделю, на всю семью из пятнадцати человек. Сорок-пятьдесят больших плоских лепешек. Да ещё несколько штук будут завёрнуты в отдельное полотенце — вдруг нежданные гости пожалуют.

Значит, надо встать чуть раньше, чем всегда. Хворост сам себя не нанесёт из сарая в маленькую клетушку, во мгле которой смутно белела печь. Низенькая, сложенная ещё дедом мужа, она и кормила, и лечила. Специальную глину для неё он таскал с илистого берега озера, смешивал с мелко раздробленной керамической крошкой (в ход шли разбитые тарелки, заварочные чайники, разломанный кафель), нарезанной соломой и козьей шерстью — она долго хранила тепло.

Марьям втащила в клеть сухие вишнёвые ветки, всунула их в жерло, чиркнула спичкой. Огонь заструился по бордовой коре, и терпкий дым наполнил пространство. Женщина погладила печку по белому, чуть поблёскивающему от керамической крошки боку. Вспомнила, как свекровь рассказывала:

— Большой мужчина (так свекровь называла своего свёкра) никому не разрешал входить в клеть, когда замешивал тесто для печи. Мы знали только, что он берёт большое корыто и кладет в него глину, солому, козью шерсть и черепки. А дальше он закрывал дверь и выходил из неё только тогда, когда печь уже была сложена и оставалось только побелить её, когда просохнет. Но даже побелку он не доверял нам, женщинам. Говорил: «Ваше дело — хлеб печь, а саму печь сложить — дело настоящих мужчин. Тут ювелирная работа нужна: если хоть какой-то огрех в постройке — хлеб будет подгорать или слишком долго румяниться». Правду говорил: такой печи, как он сложил, ни у кого в деревне не было — хлеб рождала мягкий, сытный, румяный, как солнце. На все сельские свадьбы и поминки только в нашей печи пекли.

Марьям придвинула ногой «хлебную ванну». Так назывался чан для замеса теста. Он уже был вымыт накануне. Из его бездонного чрева будут извлекаться колоба сырого теста. Марьям отмеряла заготовки безошибочно на глаз — все хлебы выходили у неё идеально ровными.

Годами наработанная физкультура. Размеренные взмахи рукой, и раз-два — над чаном поднялось жемчужное облако муки, три-четыре — тёплая вода пролилась в муку, пять-шесть — глухо шваркнулся кусок дрожжей, семь-восемь — тусклым слюдяным блеском сверкнула соль. И узловатые руки принялись творить чудо: вначале тяжело, словно разучивали незнакомый танец, двигались от стенок к центру, разминая, вымешивая, сжимая. Потом всё легче и легче, и вот уже шелковистая податливая масса бугрится в чане, ждёт огненного крещения в печи. Марьям смазывает тесто маслом, ещё раз играючи промешивает — тесто, как живое, дрожит и волнуется под её руками! — и накрывает чистой тканью. Пусть дойдёт в тишине и тепле, отдохнёт.

И сама Марьям отдохнёт, нальёт себе чаю и, прислонившись к уже горячему боку печи, вспомнит.

Первый её хлеб… Тонкими, неумелыми пальцами вымешивала она тесто, почти в три погибели согнувшись над чаном. И свекровь, глядя на неё, снисходительно улыбалась: что, мол, взять с восемнадцатилетней девчушки, какие её годы — научится…

— Смотри, сама в чан упадёшь, и кольцо с пальца спадёт: потом моего сына — своего мужа — будешь кормить, он о кольцо зуб сломает — рассердится! У нас мужчины горячие, сама знаешь, чуть что — гневаются!

И свекровь смеётся, прикрыв рот рукой. И смех её добрый, и смотрит она на невестку с нежностью. И