На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто

из экипажа, неизменно отвергая помощь, страшно голодная. Просила щедро накрыть на стол, извинялась за то, что прибыла в неурочный час, требовала заверений, что к ее приезду особенно не готовились. Впрочем, она мгновенно обо всем забывала, поводя носом и вдыхая заманчивый запах жаренного на вертеле мяса.

Какие вкусные, изысканные блюда поглощала синьора Дзуанил, прислуживали которой целых два официанта в куртках и перчатках! Я тоже ни в чем не знал недостатка. На другом столе, стоявшем недалеко от господского, мне подавали почти те же блюда, за исключением тушеного мяса с овощами — синьора считала, что я его не люблю. Во время трапезы она никогда на меня не смотрела. Ела с откровенным аппетитом, но без жадности. В конце бережно собирала остатки и просила их завернуть, чтобы забрать с собой. Затем с хитрым видом, поглядывая на меня, как на сообщника, к чему я уже привык, хватала зубочистки, ссыпала соль и перец в отдельные кулечки и рассовывала по разбухавшим карманам. Спрятав добычу, расправляла красивое черное платье, приминала его, тщательно разглаживала. Закончив, приглашала последовать ее примеру: ей было спокойнее знать, что я делаю то же самое, повторяю за ней. Хозяин, которого она не видела, а я-то видел, не без удовольствия наблюдал за нашими проделками, о которых, как полагала синьора, никто не догадывался. Зато она никогда не оспаривала счет и не забывала оставить по десять чентезимо чаевых: самолично клала монетку на ладонь официанту и сжимала его пальцы в кулак.

Обратно мы ехали рысью, вечером со мной непременно расплачивались. Слуга приносил завернутую в бумажку золотую монету и обычно корзину яблок или орехов, к которым иногда прибавлялось пирожное «коломбино», — тем самым синьора подчеркивала, что занимает высокое положение в обществе и верна обычаям предков, однако я воспринимал это как проявление благодарности и, да простится мне дерзость, привязанности.

Однажды на обратном пути она пригласила нас в гости, ей хотелось познакомиться с моей женой: до этого она ее видела мельком, едва замечала. Альба была не из нашего городка, синьора объяснила, что желает лично убедиться в том, что местные жители многое приобрели с ее появлением; возможно, как и ее предки, синьора считала своим долгом за всем следить, быть со всеми знакомой. Подобное внимание мне льстило, я подготовился к визиту, а главное — подготовил жену: напомнил ей, кто такая синьора, какого она рода и племени, к какому привыкла обхождению.

Когда мы явились, синьора сама открыла нам двери богатого дома. Пройдя пару залов, мы оказались в кухне. Здесь, не присаживаясь, она велела подать два бокала вина. Сама не пила и почти не поддерживала беседу, в основном следила за Альбой — впрочем, было известно, что синьора не болтлива. Пользуясь молчанием, мы глядели во все глаза, стараясь как можно лучше запомнить непарадное помещение, куда чужие попадали редко. В кухне не было ничего примечательного, зато через приоткрытую дверь просматривалось другое помещение, где мыли посуду. Жена замерла, глядя в ту сторону, тогда и я увидел, что одну стену целиком покрывали висящие рядами половники и поварские ложки — всякого рода, деревянные и металлические, причудливых форм и размеров. Сотни половников и ложек.

«Но, синьора, зачем вам все эти половники?» — спросила Альба. Словно огромная капля медленно росла и вдруг, под собственным весом, упала и разбилась об пол. Или угодила мне за ворот рубашки, обожгла холодом. Синьора как будто не поняла вопроса, не изменилась в лице, ответа не последовало. Вскоре с нами попрощались — уже не столь сердечно, как поприветствовали. Я решил ненадолго задержаться и подал знак жене, чтобы та шла вперед.

— Синьора, прошу вас, простите… Моя жена… Понимаете…

— Джузеппе, ума не приложу, за что вас прощать. До свидания, до свидания! — сказала она, почти толкая меня к дверям.

Не было больше ни одного «свидания», в дом Дзуанил меня больше не звали, в ночи, когда бушевала непогода, я больше не слышал колокольчик, в который когда-то звонила почтенная синьора. Много позже мне рассказали, что с годами она становилась все мрачнее и злее. Придиралась к арендаторам, которые якобы пытались ее обмануть, делала им всякие гадости, а однажды, когда вышел спор из-за урожая, явилась к своему работнику и помочилась ему в кастрюлю.

Нечистая совесть (1950)

Синьора заранее, за два или три дня, послала за трудившимися на винограднике детьми, а когда те явились, попросила каждого простить ей обиды и не помнить зла: сколько дров она наломала, пока их растила!

Другой раз, когда доводившаяся ей дальней родней Эмма пришла за корзинкой, синьора ни с того ни с сего заговорила о том, что плохо соблюдает заповеди, а в конце принялась бить себя в грудь, твердя mea culpa[4], — она одна, будучи образованной, к месту употребляла это выражение, не повергая собеседника в изумление. Синьора всегда жила безмятежно, но в последнее время нередко хмурилась, впадала в задумчивость — даже за столом, когда ела лук. Понятно, что женщина из семейства Лунджирати, выйдя за простого крестьянина вроде Регрина, и после тридцати лет брака остается главной в семье: приданое и родовитость по-прежнему обеспечивают ей превосходство, из-за которого муж робеет перед ней, как робел, ходя в женихах. Супруга же его все эти годы разгуливала по двору и по всему их хозяйству, не пачкая рук. Увидев, как она прохаживается вразвалочку у ворот — приземистая, грузная, в глухом черном платье, над которым, словно цветок, торчит румяная физиономия под шапкой волос, — издалека можно было принять ее за собственную жену или мать. Но это была женщина из семейства Лунджирати, одна из тех, кто носит белый вышитый воротничок, у которой имеются собственный комод из красного дерева, денежки с портретом императрицы[5] и даже личная служанка.

Видя ее в печали, и остальные ели вяло, не осмеливаясь справиться о причинах подобной перемены. Синьора была задумчива, и никто не догадывался, что она обращала взгляд в прошлое, рассматривая окрашенные розовым пейзажи в новом, тревожном свете. Она строго судила себя, обнаруживая раз за разом новые проступки — свидетельства против нее, собранные неумолимым следователем. Порой ей становилось до того дурно, что пробирала дрожь, земля уходила из-под ног. Она и правда никогда не изменяла Регрину? Могла ли она, положив руку на сердце, поклясться, что хранила верность мужу? Борясь с собой, заглядывая в потаенные уголки души, теперь она многое замечала и понимала. Мысли, поступки, отношение к другим — все, что