Дороже жизни - Георгий Владимирович Кубанский

Все больше мажар оставалось на попечении мальчишек. Гордо восседали казачата на солнцепеке. В черных бешметах, туго перехваченных узкими сыромятными поясками с серебряным набором, в смушковых кубанках, надвинутых на самые брови, они грозно поглядывали на прохожих.

Жизнь базара перешла с привоза в торговые ряды. Там станичники шли густой толпой. Отцы семей – важные бородатые казаки – спешили в хозяйственные и кожевенные лавки. Женщины постарше заполнили мануфактурный ряд. Молодые шумно толпились возле галантерейных лотков. Свисавшие с навесов разноцветные ленты, кружева и горящие на солнце мониста привлекали девчат, хотя на любой из них было столько бус, что с каждым ее шагом слышалось тяжелое, густое бряканье.

Галантерейный ряд растянулся почти по всему базару. Последние лотки его стояли у переезда через полотно железной дороги. Дальше уже шли добротно сколоченные будки кожевников.

На переезде, у черно-белого полосатого шлагбаума, сидел на столбике чумазый оборванный мальчишка.

Не успел Роман Петрович поравняться со шлагбаумом, как беспризорник соскочил со столбика и окликнул его:

– Дяденька!

Роман Петрович откинул полу рабочего фартука и сунул руку в карман за кошельком.

– Не надо мне денег, – остановил его мальчишка. – Отойдем в сторону. Дело есть.

Роман Петрович присмотрелся к пареньку. Лицо его было в копоти и лоснилось, запыленные космы жестко торчали во все стороны из-под большой фуражки, вылинявшей, без козырька, с четким следом ополченческого креста. Быть может, поэтому влажный, яркий рот мальчугана и серые чистые глаза казались чужими на его чумазом лице.

– Дело? – переспросил Роман Петрович. – Какое же у тебя ко мне дело?

– Пойдем! – шепнул мальчуган и показал глазами в сторону. – Потолкуем.

– Пойдем…

Они свернули с переезда на железнодорожную насыпь, поросшую иссохшей, жесткой травой. Мальчуган остановился. Внимательно осмотрел он фартук Романа Петровича и спросил:

– Ты, дядь, рабочий?

– Рабочий.

Паренек еще раз взглянул на фартук, испещренный разноцветными пятнами:

– Маляр?

– А ты что, – усмехнулся Роман Петрович, – собрался собственный дом красить?

Мальчишка не смутился. Все так же деловито огляделся он по сторонам. Поблизости никого не было.

– Скажи… – Он придвинулся к Роману Петровичу почти вплотную и дрогнувшим голосом спросил: – Скажи, где теперь большевики?

Роман Петрович опешил. Если бы оборвыш действительно сказал, что ему требуется выкрасить собственный дом, то он, пожалуй, удивил бы его не больше, чем вопросом о большевиках.

– Зачем они тебе? – спросил Роман Петрович, стараясь выиграть время и обдумать, как держать себя.

Паренек понял, что собеседник его уклоняется от ответа.

– Ты, дядь, не бойся меня, – быстро зашептал он. – Не бойся. Я парень хороший. Свой парень! – И он стукнул себя в оголенную загорелую грудь грязным кулаком.

Услышав, что бояться нечего, Роман Петрович чуть не засмеялся. Ростом мальчишка был ему немного выше пояса. В дыры серых обтрепанных брюк проглядывало смуглое тело. Рваный офицерский френч с большими накладными карманами и наполовину подрезанными рукавами свисал до колен.

Роман Петрович сдержал себя, не засмеялся.

– Большевики, малец, далеко сейчас, – ответил он серьезно. – Где-то за Ростовом.

– Насчет Ростова любой знает, – махнул рукой мальчуган. – Ты мне про здешних скажи. Где они?

– Про здешних? – переспросил Роман Петрович. Настойчивость оборванца уже не нравилась ему. – Ничего, малец, не могу тебе сказать. Я даже не слышал, есть ли в городе большевики.

– Ты не слышал, зато я… – Беспризорник оборвал фразу и выжидающе посматривал на собеседника.

– Слышал, что ли?

– Слышал.

– Где?

– В Общественном собрании.

– Ты? – Роман Петрович осмотрел собеседника от босых, почти черных ног до громадной измятой фуражки. – В Общественном собрании?

– Я! – гордо ответил мальчуган. – Сижу и слушаю, как там беляки разговаривают.

– Где ж ты сидел там? – не выдержал Роман Петрович.

– А на заборе. В аккурат против балкона. Беляки курили, а я слушаю… Один говорит: «Теперь здешним большевикам крышка». А другой отвечает: «Генерал Тугаевский не зря приехал сюда. Он еще себя покажет!» А потом как пошли чесать языками! Я такое узнал! – Он зорко взглянул на собеседника, проверяя, какое впечатление произвели его слова. – А потом ихний хор пел. Я этому хору такого рака печеного приготовил! Всю ночь думал. Такое придумал!

– Что же ты придумал такое? – спросил Роман Петрович с самым безразличным видом, хотя, услышав о генерале Тугаевском, он насторожился: мало ли что мог услышать бойкий беспризорный мальчишка. С утра до ночи бегающий по городу паренек заметил, что собеседник заинтересовался его рассказом, и плутовато подмигнул ему:

– Интересно?

– Расскажи.

– А ты прежде скажи: где теперь большевики? – Мальчуган вдруг сорвался с деловитого тона и как-то очень по-ребячьи произнес: – Я их, дядь, который день ищу.

– Как же ты ищешь?

– А так. Увижу, идет по улице рабочий посурьезнее – я к нему: «Скажи, где тут большевики?» Ну, как и тебе говорю.

– И что же они?

Мальчуган вздохнул:

– Ни черт-ма толку! Кто смеется, а кто и серчает, прочь гонит. А один нашелся чудило, говорит: «Большевики сейчас в подполье». Обдурить захотел.

– Почему же обдурить? – остановил Роман Петрович нахмурившегося паренька. – Если в городе и остались большевики, так только в подполье.

– В подполье? – вспыхнул мальчуган. – Да я сам который уж день в подпольях да сараях ночую, – никого там нету. Одни крысы!

Он круто повернулся, соскочил на откос насыпи и на широко расставленных ногах съехал по сухой, скользкой траве вниз.

Роман Петрович окликнул его, но тот даже не обернулся, юркнул в проход между будками, стоявшими тыльной стороной к полотну железной дороги.

Просьба мальчонки удивила Романа Петровича и встревожила. В городе, где прочно обосновались деникинцы, за одно лишь знакомство с человеком, состоявшим в партии большевиков, можно было сесть за тюремную решетку. И вдруг… бездомный паренек останавливает прохожего в людном месте и спрашивает, как ему разыскать большевиков!

Размышляя об этом, Роман Петрович все еще смотрел в сторону будок, за которыми скрылся оборвыш. Кто он и почему ищет большевиков? Не зря же парнишка завел такой разговор!

Скользя по иссохшей траве, Роман Петрович спустился с крутой насыпи и пошел по кожевенному ряду.

Он бродил между будками, увешанными ботинками, туфлями и громадными рыбацкими сапогами. Останавливался у прилавков, на которых были разложены подошвы, стельки, хром, юфта.

Внимание его привлекла кучка людей. Роман Петрович подошел к ним и увидел, что они обступили его недавнего собеседника.

Мальчуган поднял руки над головой и, звучно щелкая зажатыми в пальцах гладкими бараньими ребрышками, собирал публику. Потом он опустил руки, деловито осмотрел обступивших его людей и звонко прокричал:

– Граждане дорогие! Дяденьки и тетеньки! Братишки и сестрицы! Не жалости жду я вашей, а уважения к моему таланту и голому сиротству. С малолетства остался я без отца; без матери, сиротою безродным и никому не нужным. Не знаю я ни материнской ласки, ни отцовского уважения. И пропасть бы мне в пучине жизненной, если б не открылся во мне счастье-талант бесценный. И теперь только он, талант мой, кормит меня и поит, одевает и обувает…

Многие слушатели улыбались, глядя на худую, тонкую шею и рваный френч певца. Видно было,