Онесто - Франческо Видотто

Он шел, согнувшись, держась рукой за спинки кресел, стараясь не зацепиться за сложенные сиденья и не упасть.

Дойдя до конца ряда и полагая, что теперь он в безопасности, он выпрямился и его ноги под рясой сделали последний быстрый шаг с намерением оказаться наконец там, где для них было больше простора.

И как раз в этот момент в пустом зале раздался стук его костей, ударившихся о дерево.

Потом проклятие, которое Господь Бог, разумеется, пропустил мимо ушей.

И потом тишина.

Пострадала коленная чашечка дона Джузеппе, врезавшаяся в спинку последнего в ряду кресла.

Молитвенник упал на пол, и дедушка, уже почти дошедший до массивных дверей из лиственницы, через которые нам предстояло снова выйти на улицу, обернулся.

Священник стоял, согнувшись пополам и держась рукой за колено.

– Пойдем поздороваемся.

Подойдя к дону Джузеппе, дедушка подобрал с пола и подал ему Евангелие.

– Не беспокойтесь, Отец, держите.

– Ах, это вы, Леоне. Спасибо. – И он снова выпрямился. – Мы с вами ровесники, но годы сказались только на мне.

Дедушка улыбнулся, а затем указал на меня.

– Это Франческо, мой внук.

– Сынишка Анджолетты? Ух-ты, какой чудный мальчуган, а ну-ка, покажись.

– Иди сюда, будь молодцом, – подозвал меня дедушка.

Я подошел и вцепился ему в руку.

Священник погладил меня по голове и снова принялся массировать колено.

– Если нужно, мы с удовольствием проводим вас до приходского дома, давайте пройдемся вместе, – предложил дедушка.

Вежливость для него была как запах леса: даже если ты его не чувствуешь, он есть всегда.

– Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Сейчас все пройдет. И потом, я должен зайти на кладбище, запереть ограду и почистить кенотаф.

Дедушка кивнул и улыбнулся.

– Ну тогда хорошего вечера. Увидимся на мессе.

Мы вышли из кинотеатра и вдохнули свежий вечерний воздух.

Всю обратную дорогу мы болтали, пока не добрались до дома.

У ворот нас ждала бабушка.

Из окна гостиной падал тусклый свет, потому что бабушка, когда оставалась одна, зажигала только маленькую лампочку, чтобы не расходовать больше необходимого: когда тебе случается пережить две войны, на своем опыте учишься, что тратить лишнее всегда неразумно.

Мы вошли в дом.

Хлопая ладошкой по выключателям, я тут же зажег все светильники, и в доме стало светло как днем.

– Молодец, внучок, – сказала бабушка, не рассердившись: когда тебе случается пережить две войны, ты радуешься, что кто-то даже не знает, что это такое – война.

– Скоро будем ужинать, – сообщила она нам, помешивая минестроне.

В ожидании я уселся за стол в гостиной.

Дедушка же открыл дверь в кабинет и тотчас скрылся, захлопнув ее за собой.

Вскочив из-за стола, я приник глазом к замочной скважине.

Эта комната на мой детский взгляд была восхитительной.

В ней хранились воспоминания всей его долгой жизни: среди них были немногие предметы, привезенные из африканского плена, его циркули времен работы в «Сименс», бережно уложенные в темно-синий бархат футляров, множество черно-белых фотографий его родителей, его жены, его самого верхом на мотоцикле Guzzi, бесконечное количество писем, написанных от руки правильным ясным почерком, старая пишущая машинка Royal и еще часы-ходики орехового дерева, которые громко отсчитывали секунды, отмечая бег времени.

Он заводил их каждое утро.

А затем, ровно в полдень, сверял их время по бою часов на церковной колокольне.

Я завороженно разглядывал все эти тщательно сохраняемые предметы и поражался, сколько всего было до меня в его жизни.

В этой комнате пахло корнями, и было так восхитительно ощущать аромат своих корней.

Дедушка сидел за столом и перед ним лежала какая-то большая книга.

На носу у него были очки для чтения в костяной оправе: их половинки держались вместе благодаря скобке, искусно закрепленной на перемычке между линзами.

Он починил их, потому что имел привычку ремонтировать все, что ломалось.

Дедушка читал внимательно, водя пальцем по каждому слову.

Вскоре он захлопнул книгу и поднялся, чтобы вернуться в гостиную.

Я отскочил от двери и поспешил сесть на свое место.

Из кухни появилась бабушка, осторожно неся в руках большую кастрюлю; водрузив ее на стол, она разлила минестроне по тарелкам.

– Ну что, вкусно? – спрашивала она после каждой отправленной мной в рот ложки.

Она вечно волновалась, что я слишком мало ем.

– Ммм! – кивал я. – Очень.

На следующее утро дедушка взял меня с собой на кладбище.

Он частенько туда ходил, потому что его старые друзья все уже были там.

Обходя могилы, он проверял, чтобы цветы были свежими, надгробные плиты – чистыми и чтобы насекомые не свили гнезд в лампадках.

Все его действия были выверенными и практичными, он привычно совершал их одно за другим, но прежде, чем уйти, он всегда подходил к могиле матери и клал руку на железную оградку, как бы ища поддержки.

Он ненадолго опирался на нее, а затем направлялся к выходу.

В этом еле уловимом, сдержанном жесте его большие пальцы пару раз легонько хлопали по железным прутьям, и даже я, всего лишь ребенок, понимал, что свою маму никто и ни в каком возрасте не готов отпустить на небо.

Однако в тот день, прежде чем уйти с погоста, он подозвал меня к себе.

Это было недалеко от сложенной из камней без раствора стены, окружающей кладбище.

Я подошел к нему.

Он смотрел на вкопанный в землю гладкий серый камень без фотографии.

Верхняя часть камня представляла собой рваную неровную кромку, как бы повторяющую очертания горы.

– Вот здесь, Франческо, видишь?

– Что здесь?

– Кенотаф, – сказал дедушка.

– Но это же могила! – воскликнул я.

– Не совсем, – гордо объяснил он.

– Разве нет?

– Нет.

– А почему?

– Потому что здесь никто не похоронен. Это просто памятник. Чтобы помнить. Это памятник жизни, а не ее завершению.

– А что здесь написано? – спросил я, показывая на выбитые на камне с трудом читавшиеся буквы.

Мои горы – это ты.

Он прочел эти слова вслух, ничего больше не прибавив.

Много лет спустя, когда от моего дедушки остались лишь воспоминания и кабинет, полный дорогих ему предметов, я решил разобрать эту комнату, битком набитую вещами, на которых лежала печать времени.

На второй полке книжного шкафа я узнал увесистый том, который он отправился читать тем вечером, едва вернувшись из кинотеатра.

Обложка его была сплошь заклеена пожелтевшим скотчем – стоило до него дотронуться, как он рассыпа́лся под пальцами, как сухое печенье, – но на ней все еще можно было прочесть заглавие.

Il Nuovissimo Melzi –