Горная дорога через Новый год - Юлия Рух

не бежать, не поворачиваться спиной, вытянуть руки, чтобы казаться больше, замахнуться, притопнуть, бросить камень, залезть на дерево или на крышу машины. Однажды отец сам отбивался от кавказской овчарки. Она сбежала с цепи из дома на соседней улице. Дрался с ней, бил в челюсть, а когда цапнула его за руку, изловчился протолкнуть кулак прямо ей в горло и тогда подмял псину под себя. Кристине он представлялся в этот момент каким-то греко-римским борцом или гладиатором.

«Жить захочешь, и не такое сделаешь», – говорил папа. Он любил рассказывать, как люди перед лицом смерти перепрыгивали через трёхметровые заборы, как матери поднимали автомобили, спасая из-под колёс своих детей.

Собаку после того случая хозяева куда-то увезли.

«Боже, или помоги, или прими мою душу к себе», – мысленно произнесла Кристина, решительно стиснула челюсти и взяла в обе руки по камню. Ещё парочку помельче распихала по карманам, мысленно моля, чтобы они не понадобились. И начала бесшумно подкрадываться к озеру. Она широко расставляла ноги и руки, чтобы ткань непромокаемого костюма не соприкасалась и не шуршала. Даже собственное дыхание казалось Кристине сейчас слишком громким.

Никаких деревьев у берега озера не наблюдалось, как и крыш автомобилей. Зато из озера выдавался огромный валун. Куда выше человеческого роста. Кристина в последний раз убедилась, что увлечённые дракой за мясо звери пока не трогали тело Олеси, и взяла левее утрамбованной снежной дорожки. Так её движущуюся фигуру от зверюг скрывал валун. Может, всё обойдётся и её не заметят. Может, для этого её и разбудили.

«Палка о двух концах. Они не видят меня, но так и я не вижу их», – подумала Кристина.

Позже всех колокольчики добрались до Олега. Он по привычке резко дёрнулся: «Надо на работу».

Несколько лет по утрам Олега поднимал будильник с мелодией «Перезвон» из стандартного, заводского набора его смартфона. Но когда он в темноте нашарил рукой телефон, дисплей не загорелся, батарея разрядилась ещё вчера. Олег осознал, что лежит в палатке и у него выходной. У кого-то из группы звонит, значит. Олег никогда не понимал, как некоторые продолжают сладко спать при разрывающемся будильнике.

В горло затекало что-то тёплое, он чуть не захлебнулся. Наверное, кровь из носа во сне пошла. Так он подумал.

Сел. Приложил ладонь к носу. Ничего.

Олег ещё не до конца проснулся, но ощутил ещё что-то непривычное во рту. Чего-то не хватало. Язык! Языка нет.

Рациональный мозг Олега тут же начал подбирать разумные объяснения.

Это обман. Субъективное ощущение. Язык, наверное, просто онемел.

Аллергическая реакция. Слишком крепкий сон. Сильно стиснутые челюсти. Отравился. Ботулотоксин в тушёнке. Инсульт во сне? Обморожение? Сильно упал уровень глюкозы?

Что-то ещё было не так. Олег чувствовал жидкость, наполняющую рот. Он несколько раз уже сглатывал её. Тёплую жидкость. Он не мог сказать, какого она вкуса, но в нос отдавало металлом. Это не слюна.

Единственный способ удостовериться – потрогать пальцами.

Олег беспрепятственно достиг самой гортани.

Язык не запал в горло. Его нет! Его будто отрезали. Под самый корень.

Олег в ужасе выбежал из палатки. В чём был. Без обуви, без куртки и с варежками на ступнях. Он не мог даже нормально сплюнуть кровь изо рта. Без языка и это сложно, оказывается. Олег не надел налобный фонарь и не огляделся по сторонам. Не до того ему было сейчас.

Не мог же он сам откусить как-то язык и даже не проснуться. Он совершенно не помнил ничего подобного. Должна же быть адская боль хотя бы? Он не был фанатом анатомии и не знал точного количества нервных окончаний в разных частях языка, но помнил, как больно прикусывать язык во время еды.

И разве он не умер бы уже от кровопотери?

Олег запихивал комья снега в рот, чтобы остановить кровотечение.

Подростком он читал, как самураи, оказавшись в плену, откусывали себе языки, чтобы не выдать тайны врагам и умереть с достоинством, без пыток. Но то ведь обученные боевым техникам воины. Да и высунуть язык изо рта получится в лучшем случае наполовину, а потом в таком состоянии надо шарахнуть чем-то тяжёлым по голове или со всей дури с размаху удариться челюстью. Такое он бы уж точно запомнил.

Если только ему что-то не вкололи. Да что за бред, никому бы здесь не понадобился его язык.

Всё ещё звенящие колокольчики навели на мысль про сон во сне. Да, это, должно быть, звонит будильник, а Олег на самом деле не проснулся. Ему лишь приснилось, что проснулся. Так ведь всегда. Во сне не помнишь, с чего и как всё началось, ты уже в гуще событий. Ему всего лишь нужно проснуться.

А разве спящий человек осознает, что он во сне? Разве не должен он в тот же момент проснуться? Но ведь есть же осознанные, управляемые сновидения, верно?

Сколько Олег ни внушал себе, что звон колокольчиков – это будильник, ничего не менялось. От снега онемели и нёбо, и щеки.

Если не сон, то, должно быть, он бредит. Или горняшка (впервые в жизни), или жар, или сильное отравление.

А вдруг он уже просыпался этой ночью? Вдруг в бреду сам отрезал себе язык и не помнит этого?

Лишь раз в жизни Олег бредил и галлюцинировал. Где-то в началке. Он не знал, что затемпературил. Просто сильно болела голова. Дома был только отец, смотрел хоккей по телевизору, мама до десяти часов вела уроки танцев. Маленький Олег впервые добровольно выключил вечером свет в своей комнате и свернулся калачиком под одеялом.

Мама с порога заподозрила неладное – Олежка никогда не ложился спать без неё. Тихонько выскальзывал из комнаты, обнимал и шептался, чтобы отец не услышал и не отругал.

И действительно, в тот вечер электронный градусник показал 39,8 градусов, а Олег смотрел на мать стеклянными глазами, не узнавал, не отзывался на имя. Утром, когда кризис миновал, он ничего не помнил о той ночи, что ему привиделось, что он кричал, а потом смеялся так жутко, что у матери побежали мурашки по спине.

Она и так и сяк на следующий день допытывалась: «Почему ты не сказал папе, что тебе плохо? Ты мог умереть, понимаешь?»

Потом отругала отца за недогадливость и суровость.

«Ты меня боишься, что ли?» – пробасил тогда отец, он ни разу в жизни его не отшлёпал.

Олег быстро замотал головой.

Он боялся. Боялся жаловаться папе, тот не выносил мальчишеского нытья. Да и сомневался, что отец знает, какую таблетку дать. За свою тогда ещё недолгую жизнь