Нелепая история - Луис Ландеро

Пепиту и ее окружение и снова охватывает горячее желание убить ее, ее родственников и претендентов на ее руку. Всех. Такую же ярость и жажду мести, должно быть, испытывает попрошайка в отношении мира, столь несправедливо обделившего его своими дарами и богатствами. Мелькнула мысль, что моя внезапная неприязнь к тетке и няньке была не более чем предвестником ненависти к Пепите, еще не проявившей себя, но с самого момента нашего знакомства глухо ворочавшейся во мне. Мне пришла в голову метафора: изначально мои чувства к Пепите напоминали бурную реку, мутная вода которой влекла за собой ил презрения и чернейшей скрытой обиды.

Разумеется, я говорю все это сейчас, когда развеялся дурман, тогда же я не понимал, что чувствую и чувствую ли вообще хоть что-нибудь, кроме слепого желания любить и быть любимым.

Тут недалекий читатель воскликнет: «Неужели вы с самого начала не поняли, что Пепита создана не для вас?» И здесь мы снова возвращаемся к тому помешательству, которое творит в человеке любовь. Она наполняет душу фантазиями, дарит надежду взамен пустоты и отчаяния и может посеять даже в самом трусливом сердце проклятые семена героизма и жажды подвига. Влюбленный вдруг осознаёт, что в нем сокрыта несгибаемая воля, ждущая своего часа, готовность биться за правое дело, за то, чтобы выполнить свою миссию. И я, полюбив, внезапно тоже понял, что у меня есть своя миссия в этой жизни. Повторю: у меня есть своя миссия в этой жизни.

«И почему же я недостоин Пепиты? — возразил я сам (ну не столько сам, сколько моя честь и уязвленная гордость) хмурому голосу разума. — Почему она должна являть для меня что-то высшее? И чем я хуже скрипача и историка?» Я принялся копаться у себя в душе. «Кто я? Что это за новый человек, рожденный из кропотливого труда и благодати, ниспосланной любовью? Может, во мне есть какие-то еще не познанные мной качества? Вдруг я не только философ, но и, скажем, писатель? А если так, значит, человек творческий, и это все кардинально меняет». Мне представилась романтически-богемная картина: она предается живописи, а я пишу книгу где-нибудь, неважно где, пусть даже в бедной и темной квартирке, неприглядность которой компенсируется благодатью любви и искусства.

Более того, припоминаю, что на какое-то мгновение я предался мечтам очаровать Пепиту, ее родню и участников сборищ-по-четвергам этим богемно-писательским снадобьем. Можете представить себе степень безрассудства и безумства, подаренную мне сумасшедшей надеждой. И все это ради того, чтобы снова увидеть Пепиту и завоевать право участвовать во встречах клуба избранных. Именно об этом я подумал, когда она рассказала мне о своих сборищах: я должен войти в ее ближний круг, потому что только так смогу бороться за нее и покорить. И именно поэтому, в порыве отчаяния или, вернее, отчаянной надежды, я наврал ей, что пишу книги. Простой пример того, как любовь заставляет человека терять и разум, и достоинство и уводит его в лабиринт садов, выхода из которого ему не найти. Что же до моей внешности, то, покопавшись в интернете, я выяснил, что мир знает немало уродливейших гениев ростом едва ли в полтора метра: Сократ, Кант, Аттила, Моцарт, Декарт… А я, конечно, не жгучий красавец, но определенно не урод и не коротышка.

А потом я снова услышал все тот же ненавистный, полный сарказма голос: «Так, значит, романтик, поэт, богема и забойщик скота? Днем копошится в кишках, а по ночам строчит стихи?» Я ответил, что у любого творческого человека и романтика имелась своя темная, подлая и неприглядная сторона. И я восхищаюсь этими бродягами, не бросившими на произвол судьбы все лучшее, что было в их характере: в этом настоящий стиль и подлинное достоинство. А когда голос спросил меня, с чего я взял, что из меня получится богемный писатель, я парировал, что если мне недостает таланта, то умения притворяться точно хватит. В любви все средства хороши, включая самозванство. Ведь все мы стараемся казаться лучше и привлекательнее, чем есть на самом деле. Птицы раздувают зоб и расправляют перья, жабы и цикады поют так громко, что невозможно поверить, что они столь малы, лев трясет своей гривой, олень поводит мощными рогами, а следовательно, нет ничего зазорного в том, что я примерю на себя скромные одежды непризнанного писателя. Так любовь произвела во мне странную и глубокую метаморфозу, подобную описанной Францем Кафкой в его книге, о которой я расскажу потом. Я превратился в нечто величественное и одновременно нелепое; мудрое и вместе с тем глупое; что-то вроде мифических животных, снабженных когтями, клювом и копытами сразу.

31

Я задумался над тем, что делать дальше. Если бы у меня имелся знакомый писатель, то я просто заплатил бы ему за его услуги. Но где было взять такого писателя, чтобы он согласился на столь нелепое предложение, которое к тому же ставило под сомнение столь лелеемую мной честь?

Порывшись в шкафу, я отыскал там рассказ, написанный мной в отрочестве. Вспомнил, как хвалил его учитель, причем не только мне в глаза, но и на людях, то есть по-настоящему. Он говорил, что рассказ получился сильным и оригинальным. Умолчу про сюжет, потому что предпочел бы включить его в это повествование целиком, на случай если кто-то захочет ознакомиться с ним. Я слабо разбираюсь в таких вещах, но для рассказа, написанного подростком, он вышел очень неплохим, немного странным, но неплохим. Другой вопрос, можно ли было выдать его за произведение, написанное взрослым человеком. И здесь у меня возникло немало сомнений. Покопавшись в интернете, я обнаружил, что существуют литературные курсы, на которых учат сочинительству. Их организаторы уверяли, что на своих мастер-классах, как они их называли, с заплатившим разберут все: как построить произведение, какой выбрать стиль, как написать роман, рассказ или поэму… Но курсы требовали времени, и немалого — целую вечность для человека, потерявшего от любви голову. И к тому же кто знает, обладал ли я необходимыми качествами, чтобы сочинять рассказы и стихи. Да, у меня богатый словарный запас и хорошая общая культура, но этого мало, чтобы стать писателем. Особенно с учетом того, что у Пепиты собираются люди опытные и знающие, специалисты, которые сразу увидят, что я недотягиваю до сочинительства, и разоблачат мое самозванство.

Наконец я решил переделать свой рассказ, дополнив и украсив его настолько, насколько мог, сохранив при этом школьную основу и стиль, чтобы сказать Пепите, будто это рассказ для детей школьного возраста, написанный от лица ребенка.