Сын часовщика - Марко Бальцано

крышкой была фотография, должно быть, его родителей, и я вспомнил те, другие часы, которые однажды вечером чинил мой отец – там тоже были снимки двух парней, которых я воображал погибшими на фронте Первой мировой. Я снова услышал его голос, громко поясняющий каждый шаг: «Открыть заднюю крышку. Ослабить пружину. Выкрутить винты ходового механизма и извлечь заводной вал…»

– Если это предлог, чтобы не работать, я тебя прикончу, – сказал Корен.

– Нет, комендант, но мне понадобится отвертка или хотя бы ножик.

Он знаком приказал мне следовать за ним и привел в свою квартиру, в стороне от десятка бараков, которые мы уже привели в порядок. Пахло жареным мясом.

– Мне их подарили родители, это их единственная фотография, – сказал он, глядя на механизм, который держал в руках.

Я взглядом попросил разрешения взять часы и несколько мелких инструментов, лежавших на столе. Он наблюдал за мной с волнением. Запах еды заставлял мои руки дрожать, но я легко открыл корпус. Ничего серьезного – просто почистить и смазать шестеренки. И они сразу снова пойдут, я был уверен в этом, словно был моим отцом.

– Теперь они будут работать, – сказал я, начищая стекло салфеткой, чтобы завершить работу.

Он уставился на меня с вызовом. В его глазах мерцали тусклые искры. Потом приказал марсельцу принести цепь, которой били допрашиваемых. На кухне, где я находился, ели и спали, насиловали и пытали. Под ударами этой цепи или пучков электрических кабелей пленные признавались в чем угодно. Ломались все. Лишь один выдержал – Джованни Марра, неаполитанец: его обвинили в попытке побега, хотя он лишь отнес ведро в конец лагеря, как ему приказали. Марселец оставил его без сознания на полу на всю ночь. На следующий день Марра вернулся в барак, и кто-то, увидев его изуродованное лицо, спросил, не лучше ли было признать вину.

«Правда – навсегда», – ответил Марра.

Корен приложил часы к уху и улыбнулся. На мгновение в его взгляде мелькнула тень умиления.

Он велел принести мне чевапчичи и картошку. Сам же взял печенье из передачек, которые родственники заключенных присылали в тщетной надежде, что их отдадут адресатам.

– Ешь, – приказал он резким голосом.

Я пытался держаться с достоинством, но слюна капала на тарелку. Когда я проглотил последний кусок и собрал пальцем застывший соус, комендант знаком велел марсельцу выйти. Он указал на полузапыленные часы с маятником и приказал починить и их. Я кивал, не в силах оторваться от тарелки. Я бы ее вылизал. Я бегло осмотрел механизм – несколько зубцов спускового колеса погнулись. Я показал их ему и объяснил, что их можно выправить, но нужно поработать, мне понадобятся хотя бы плоскогубцы и молоток. Корен позвал марсельца и передал ему мою просьбу. Сытый желудок и тишина в комнате затуманили мне зрение. Пьяница завороженно разглядывал меня, и в какой-то момент его черты смягчились, он сказал, что я молодец, и наконец убрал цепь.

– Не дайте мне умереть с голоду, прошу вас, – вырвалось у меня.

– И это ты просишь пощады? – спокойно сказал он. – Последние двадцать лет ты не давал ее никому, – затем он закурил. И продолжил: – Я знаю, ты фашист. Один из тех, кто терроризировал наши деревни.

– Я больше не фашист, – ответил я, вдыхая дым, струившийся у моих висков.

Он пожал плечами, и его лицо снова стало презрительным. Он дал мне закурить и налил себе стакан своего самогона. После нескольких секунд молчания он начал:

– Хочешь выбраться из этого лагеря?

– Да.

– Я могу отправить тебя в Триест хоть завтра.

– Я бы ушел хоть сейчас, комендант.

– Таких, как ты, я обычно убиваю голыми руками, но не тех, кто может помочь мне поймать еще.

Я вопросительно посмотрел на него. Дурманящий дым вызывал головокружение.

– Я передам тебя в ОЗНА[28], и ты назовешь им всех оппозиционеров, которых знаешь: фашистов, патриотов, партизан – мне все равно. Сдашь любого, кто против красной звезды и нашего освобождения.

– Любого, – повторил я без колебаний.

Он усмехнулся:

– Я так и знал.

Марселец отвел меня обратно в барак. Было темно, стрекотали сверчки. Весь лагерь спал изможденным сном. Я тоже уснул, ни о чем не думая. В ту ночь мне приснился Эрнесто. У него были такие же всклокоченные волосы, как раньше, но лицо осунулось, а глаза потемнели. На груди у него сверкала красная звезда, и он пришел убить меня.

На следующий день меня не освободили. Прошла еще неделя. Самая ужасная. Лето наступило внезапно, знойное и сухое. Небесная кара. В Боровнице нас было уже три тысячи. Люди умирали от голода и жажды, от пневмонии и бактериальных инфекций. Мужчины и женщины падали, задыхаясь, с глазами залитыми потом, не чувствуя ударов. Пуля, добивавшая их, была единственным благословением.

У меня началась дизентерия, я таял на глазах, мухи кружили над моим лицом, как стервятники над трупом. Тот, что лежал на соседней койке, венецианец, говорил, что я брежу во сне, и, когда мог, делился крошками своего заплесневелого хлеба. Его больше изматывал страх, чем голод. Он был из Истрии и твердил без конца, что нас всех ждет фойба.

– Хватит! – кричал я. – Мне не интересны твои истории! – и затыкал уши руками.

Но он продолжал бормотать себе под нос, и с каждым днем безумие и ужас все быстрее пожирали его заживо, оставляя сидеть в оцепенении, уставившись на свои костлявые ноги.

Я запомнил того венецианца, потому что однажды он достал цветные мелки, которые сумел сохранить, и нарисовал на стене открытое окно с видом на море.

– Я скучаю по морю, – повторял он всем.

Много дней военные делали вид, что не замечают, и сами смотрели на это море. Однажды утром солдат заставил его стереть рисунок и раскрошил мелки у него в руке, но не стал его бить.

Время шло, и никто не приходил за мной. Каждое утро я просыпался с надеждой услышать свое имя, но, едва открыв глаза, видел лишь подъезжающие телеги. Нам приказывали грузить на них тела умерших за ночь. Когда телеги заполнялись, солдаты уезжали, чтобы сбросить их в бокситовые шахты и темные рвы. Потом возвращались и снова уезжали. И так снова и снова.

Пять

За мной пришли рано утром – двое с седыми волосами и обтянутыми футболками мышцами. Они не проронили ни слова. Жестами приказали встать, сесть в машину, замолчать, когда я спросил, куда меня везут. У них была еда, но не для меня. Они остановились по дороге, уже стояла сильная жара. Поели, запили