Пансионат - Петр Пазиньский

— Разве мудрец не сажает деревья для будущих поколений? — спросил пан Якуб серьезно. — Не так ли учит нас мидраш? Истина старше бессмертной души.

— Будущие поколения отравлены. — Директор покачнулся. — Станет горящей смолой земля, что ночью и днем не гаснет, будет вздыматься дым постоянно, пустынна из рода в род. Станут по ней ходить те. Или вот вроде него, недобитые.

Он многозначительно посмотрел на меня. Глаза сверкали. Что ты здесь делаешь? Перестань разнюхивать, возвращайся домой, к своим делам, ноги в руки и беги поскорее, перережь узы, забудь и оставь наконец нас одних.

— После нас уже ничего не будет, — прошептал он.

Пан Якуб не поддался на провокацию. Он мгновение потоптался на месте, с жалостью посмотрел на директора и прохрипел, сдерживая гнев:

— Вот ведь еврейское упрямство! Назло себе и мне спутать Сион с Эдемом. Чтобы у других отнять последнюю надежду! Где те? Какие те? Что ты плетешь?

Директор молчал. Пан Якуб затих. Мгновение гладил высокий лоб и снова отозвался, уже мягче:

— А ему позволь жить. Мешает тебе разве, что он сюда приехал? — Он повернулся ко мне. — Мы вам уже надоели? Да, молодой человек? Лучше девчонок лапать, чем слушать двух стариков.

Директор машинально поправлял загнутые углы пластиковой скатерти. Вынул из кармана мятый платок и стал нервно стирать чайные потеки. Потом сел на свое место и мрачно опустил голову.

— Еврейская судьба давит, как скала. — Голова его беспомощно склонилась. — Говорят: как приятно быть евреем! Того и гляди — раздавит это сладкое бремя, — истерически рассмеялся он.

— Спятил! — заявил пан Якуб. — Совершенно спятил!

Тот притворялся, будто не слышит. Только дрожал, переломившись пополам, озябший, и ужасно стучал зубами. Пан Якуб набросил ему на плечи свой шерстяной свитер, а когда и это не помогло — закутал в принесенное из холла узорчатое покрывало.

— Потом сделаю чай. Или, хочешь…

Он нагнулся и что-то шепнул ему на ухо. Директор пансионата еще больше съежился. Внутри него что-то гремело, словно пересыпались зернышки фасоли.

Пан Якуб раздраженно фыркнул. Посмотрел в мою сторону и движением подбородка показал на дверь.

— Нам уже пора, — распорядился он. — Молодой человек, у вас есть багаж?

— Да, наверху, — подтвердил я.

— В таком случае встретимся на крыльце. Собирайтесь. Ну, вперед! Не будем терять время, — добавил он то ли себе, то ли директору.

Тот не двигался, явно ошеломленный. Он напоминал потертого плюшевого мишку, мягкую игрушку, из которой сыплется истлевшая пакля. Поглядывал на пана Якуба с выражением болезненного упрека на лице.

— Не надо, перестань! Что за сцены ты устраиваешь?! — Пан Якуб был явно раздосадован. — Тебе необязательно с нами идти, мы отправимся вдвоем. А ты карауль наше гнездо. А то разворуют все. — Он положил руку мне на плечо.

Директор вздрогнул и жалобно спросил:

— Один?

— Я вернусь, только провожу его на станцию.

— Хорошо, только чтобы не получилось так, что это займет у вас несколько часов. — К директору вдруг снова вернулись силы и желание брюзжать. — Уже вечер. В лесу теперь небезопасно. Заблудитесь где-нибудь. Который час? Будет еще поезд?

— Не беспокойся, мы не пропадем, — отрезал пан Якуб.

— Как тебе угодно. Я приготовлю ужин.

Он вошел в канцелярию и, не попрощавшись, захлопнул за собой дверь.

Пан Якуб посмотрел на меня выжидающе:

— Идем же.

Похоже на нашу последнюю прогулку с паном Леоном в Лазенках. Старенький пан Леон. Когда-то он сидел с дедушкой в тюрьме. Голос ему изменяет, мало что удается разобрать, и лишь благодаря тому, что пан Леон уже, наверное, раз сто рассказывал эту историю, можно угадать смысл его затихающих слов. Тогда на спинку нашей скамейки вспрыгивает белочка и, недолго думая, вскарабкивается на неподвижное плечо пана Леона, словно пан Леон уже стал куском сухого ствола, на котором можно резвиться сколько душе угодно. Сидит так несколько секунд, а потом, передумав, ловко соскакивает на землю и бежит дальше. Мы некоторое время провожаем ее глазами, пока она не скрывается в высокой траве. Совершенно ясно — уж что-что, а видимся мы в последний раз.

Пан Якуб поторопил меня взглядом. Да, уже иду. Мрачный холл, просиженные кресла, расписание пригородных поездов в деревянной рамке, пробковая доска для объявлений. Гимнастика, реабилитация, массаж на дому. Уродство старых деревянных панелей, я только теперь это заметил. Скрипучая лестница, масляное освещение, вытертая ковровая дорожка. Никакой роскоши, но их тянуло сюда. Атмосфера. Маленькое, нищее прибежище в пустыне, остановка на пути скитаний. Наш ковчег. Тут они, мы были дома. И всегда будем.

Я медленно поднялся наверх, на цыпочках, опасаясь неуместности любого мало-мальски отчетливого звука. Но несмотря на все предосторожности, шаги гулко отдавались в коридоре, отражаясь от стен глухим эхом. Издалека донесся громкий смех доктора Кана. Будь здоров, молодой человек! Тут и минуты покоя не дадут. Сейчас его навестит пани Ханка. Кашель пана Хаима. Расставят с паном Абрамом на террасе шахматы. Стаканчики. Сын прислал пану Абраму из Швеции бутылку коньяка. Ритмичное постукивание о край плинтуса. Это снизу. Пан Даниэль идет на прогулку. Они беседуют с бабушкой о литературе и революции. Пан Даниэль тоже сидел с дедом в одной тюрьме. Теперь бабушка ведет его под руку. С другой стороны пани Марыся с освенцимским номером под радостно-цветастым платьем. Пан Хенек с искусственной челюстью. Доктор Каминьская, тот человек без руки. Столько людей и одна судьба. Так говорил пан Леон, когда ему уже не хотелось ссориться с паном Абрамом. Наша единая судьба, но мне-то что, кто станет переживать из-за судьбы, если нас ждет прогулка в лесничество и я стану бегать между соснами в полной уверенности, что все это навсегда. Наша единая судьба. Пан Абрам соглашается с паном Леоном. К чему препираться? Доктор Кан смеется своим звучным голосом. Как-нибудь выдержим. А что нам остается?

Вот комнаты второго этажа. В ряд. Каждая пять шагов в длину и четыре в ширину, разве что достанется люкс. Открытые настежь двери. У шкафа скатанный коврик. Стол, кремовая скатерть, кремовые занавески на окне. На кровати аккуратно сложенное клетчатое одеяло. Пышно взбитая подушка. Накрахмаленное белье, тоже сложенное стопкой, рядом с одеялом или на нем. Тумбочка, на ней вязаная салфетка, ночник грибочком и ваза с веточкой вереска. Таз, стакан в подстаканнике, тарелка, ложка, вилка и нож. Полочка для тапочек, вешалка и стойка для зонтиков. Комната пани Течи и пани Мали. А за ней моя, та, где мы когда-то. Та же мебель, та же рухлядь. Та же подстегивающая тишина, которую я предвкушал, когда все укладывались на лежаках