Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

обывателей в морозные зимы гражданской войны? А от кого следует ждать благодарности? Отец Николай помер, отца Лариона сослали, отцу Паисию плевать не только на садик, но и на церковь со всем приходом. А у нынешнего управдома не только на табачок, но и отжалованную властями зарплату не сразу получишь.

Кончалось все это тем, что бабушка Марья, выхватив метлу из рук мужа, гнала демагога за водой. С грехом пополам, но хоть два раза в неделю садик поливался.

Кирпичный тротуарчик пересекал его, как тропинка, соединяя Казанскую улицу со Старокузнечной, переименованной в улицу Сазонова. Вдоль тротуара росла густая трава. Никто ее не полол и не поливал, росла сама по себе на радость дикая и живучая, как все сорняки. Такая же трава росла и по обочине булыжной мостовой напротив паперти.

Дедка Илия успел за свою хитро сплетенную жизнь побывать и садовником в каком-то монастыре. Он знал толк в деревьях и травах. Не раз он рассказывал мальчишкам всякие диковинки, как растения путешествуют по свету, как выводят из дичков культурные сорта и с какой благодарностью все растущее на земле платит человеку за его заботу.

— Вот ты, дурь перекатная, — говорил он Юрке-попу, — жрешь цветки акации? Сладко тебе, да? А зачем ветку-то сломал? Ветку ты же не слопаешь с шипами вместе...

— Верблюд и с шипами траву жрет! Ништяк.

— Вот и следует тебя, как верблюда, огреть палкой. А дерево это особое, на краю света есть жаркая и неведомая нам земля — Австралия. И добрые люди через океан везли акацию. Поначалу высадили ее на кавказской земле, она и возьмись расти. Целые леса там образовались. Потом садовники стали это дерево посевернее продвигать, и, выходит, это дерево — странник, путешественник. А не враз, не просто привыкало оно к холодной зиме и холодному небу. И нет у дерева друга лучше, чем человек, и страшнее врага нет.

— Дед, дед, — тараторил Гошка, — а у моей бабушки тоже странник в горшке растет. Меня когда лихорадка колотила, она мне лимон покупала. А потом косточку в землю посадила, и она произросла. Теперь к свету тянется и, может, завтра зацветет... Но лимон кислый-кислый, а если его сладкой водой поливать, он слаще вырастет?

— Вырастет, — усмехнулся старик. — Завтра же и вырастет большой и сладкий, как арбуз. А на что он, лимон-то, сладкий? А? Подумай, голова садовая, поразмысли...

Но голова садовая размышлять не стала. Вспомнил Гошка, что у обочины дороги он недавно заметил удивительный росточек. Среди молодых тонких стебельков лебеды он выделялся и ростом, и цветом. Все были зеленые, а этот красноватый, как гусиная лапка, с коричневыми подпалинками. А раз так, значит, среди обычной лебеды притаился странник.

Гошка тогда же отправился к дороге и обнаружил странника на месте. Красноватый стебелек выбросил три стрелки, но листочков еще не было. Повыдрав ближние стебли лебеды, Гошка смотался с ржавой банкой за водичкой. Выкопав луночку вокруг стебля, он долго поливал растение, приговаривая шепотом: «В песках синайских пряники растут... У, размордуй тютюшинский...»

Конечно, за время поездки забыл Гошка о своем питомце. Что там какой-то кустик? Новый мир открылся ему. И не какая-то Австралия. Кто ее знает, какая она там, за неведомым океаном! А тут рядом — день только проплыть под парусом, и такие чудеса начинаются. Надо бы вот узнать у Сережкиного деда, а сколько до Австралии плыть под парусом?

Теперь, спустя неделю, Гошка очень удивился, как выросло неизвестное растение. Пять листочков на длинных черешках украшали стебелек, похожий на бамбуковое удилище. Удивительные красные листья с фиолетовым оттенком были так вычурно изрезаны, что походили на дамский веер, который видел Гошка у своей соседки Нины Петровны.

Вот и ржавая банка на том же месте лежит. Гошка еще надрал лебеды, чтобы не мешала расти заморскому гостю, и сходил за водой. Рядом с диковинным растением он закопал тыквенное семечко. «Одно здесь посажу, — рассудил он, — одно у бабки в горшок с лимоном, а одно — в цветок к маме. Ну, еще одно можно закопать под акацией, а одно остается». Гошка рассмотрел семечко внимательно и решил, что одно не грех и съесть. Бабка не велит грызть много тыквенных семечек, говорит, от них запор бывает. А от одного не запрет.

Копаясь в земле у самой обочины дороги и увлеченный столь важной и необходимой работой, мальчишка и не замечал, как совсем рядом грохотали телеги и извозчики дергали за вожжи, чтобы не задеть его ненароком.

Один из извозчиков, громко хлопнув в воздухе веревочным кнутом, заорал на Гошку по-татарски: «Кит тилэ! Нигэ юлда утрасэн[7].

— Сам ты — кая барасам, — огрызнулся Гошка, — ездят здесь. Спасения от этих извозчиков нигде нет.

Спустя дня три звонарь долго наблюдал с колокольни за Гошкой и не мог понять, чем он занят. Чего-то он заколачивал в землю, потом привязывал, потом опять колотил и, наконец, вприпрыжку помчался с ржавой банкой в соседний двор.

Отзвонив и закрыв церковь, старик подошел к Гошке.

— Ты чего здесь крутишься? Нашел место, где играть, сшибут тебя телегой-то, и будешь век хромым доживать. Нашел забаву у самой дороги. Это что ты за огород нагородил?

— Это у меня странник растет, — сообщил Гошка, — видишь, какой красный. Таких я еще нигде не видал. Он из Австралии под парусом приплыл. Да?

Старик, разглядывая оградку, которую Гошка соорудил из палок, обвязанных веревкой, усмехнулся:

— Сладкий лимон растишь, что ли? — Он нагнулся и, к великому огорчению Гошки, оторвал один листик. — Это что же за чуда такая заморская? И впрямь ненашенский кусточек. Эк ты, сколько лебеды-то наполол. У нас так — за ради заморского все свое с корнем повыдерем. Постой-ка, а ведь это вроде бы похоже на клещевину.

— Чего? — протянул мальчик. — Какая клещевина, это пальма. Она вырастет большая, большая, и на ней «афанасы» зацветут...

— Сам ты ананас. — Старик согнулся, погладил кустик рукой. И подтвердил: — Похоже, она, клещевина багряная. Ишь как искраснилась. Хороши ты плоды себе растишь. Аль касторку любишь?

— Чего? — не понял мальчик. — Ты зачем лист оторвал? Я их берег, а ты оторвал.

— Ну, прости бога ради. — Старик погладил Гошку по голове. — Вот видишь, у самой дороги средь травы негожей кто-то обронил зерно, а оно возьми и прорасти себе на погибель. Ты что же поливаешь его? Земля-то здесь, как жернов мельничный, кремень — не земля. Засохнет оно.

— Ни! Я не дам засохнуть, — с радостью уверил Гошка. — Я буду каждый день его