За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Не стану же я сваливать вину на старого Галима-абый. Потому что знал, что делалось на току. Знал и, разобраться, сам разрешил такое. Обманывать же, изворачиваться — не в моей натуре. Тем более на партийном бюро… Меня принимали в партию в самое трудное для страны время — в декабре сорок первого года, когда вопрос стоял так: или победа, или смерть.

— Скажите нам тогда, товарищ Хакимов, в письме верно изложены события?

— Про овес — да.

— Как вы могли пойти на это, зная про строжайший запрет?

— Хотел сохранить лошадей…

Следует ли объяснять здесь, что по тогдашнему времени вина моя была очень большой. За такой проступок можно было и билета лишиться. Не стану гадать, чем бы могло закончиться мое дело, не будь в ту пору первым секретарем райкома Адель Салихович, который видел в каждом прежде всего хорошее, полезное начало, очень бережно относился к судьбе любого человека. Тогда я его почти совсем не знал, и после уже довелось открыть для себя всю щедрость души и мудрую участливость нашего секретаря, те качества, которые, оказывается, вполне уживаются с самой высокой требовательностью и принципиальностью.

— Товарищ Хакимов сильно провинился, — сказал Адель Салихович. — Зная об указании районного комитета партии, а по существу это директива областного комитета, он позволил себе прямо-таки партизанский поступок. И мы обязаны спросить с него за это по всей строгости. Но все же, товарищи члены бюро, надо принять во внимание, что Хакимов еще очень молод для своей должности и работает-то председателем всего три месяца. Жизнь колхоза, и надо брать шире — всего района, он еще крепко, во всей ее многогранности не узнал. Не перестроился, скажем так, на мирный, гражданский лад. Ведь председателем его выбрали сразу после армии. Так, товарищ Хакимов?

— Так точно, Адель Салихович! — ответил я, ощущая, как свободнее становится мне дышать, сами по себе распрямляются плечи.

— Мне думается, — продолжил он, — к Хакимову можно подойти, как положено в такой ситуации, требовательно, однако учитывая все же его молодость и неопытность в делах. К тому же неплохо воевал он. Знаем, сколько солдатского пота и крови на тех наградах, что у него на груди видим. А с двумя орденами Славы у нас в районе вряд ли еще кто есть…

Бюро закончилось — мне дали строгий выговор.

Адель Салихович попросил меня задержаться.

Сильно переживая во время заседания, слишком, наверно, занятый собой, я не заметил, что у Аделя Салиховича вместо левой руки протез. Только сейчас увидел. И подумал с облегчением: «Тоже, значит, фронтовик, можно будет поговорить обо всем откровенно…» В то же время со стыдом ждал, что он, скорее всего, начнет «прорабатывать» — с глазу на глаз. Но секретарь, усадив меня напротив себя, тепло спросил:

— На каких фронтах воевали, товарищ Хакимов?

— Сначала на Ленинградском, потом на Первом Белорусском, Адель Салихович.

— В каких войсках?

— В пехоте.

— Кем?

— Сначала рядовым, потом сержантом, командиром отделения. Закончил помощником командира взвода в звании старшины.

Адель Салихович зажег папиросу и сказал, улыбаясь:

— Значит, в партизанах не приходилось бывать?

— Нет, а почему вы так спрашиваете?

— Почему? Я уже ведь сказал, что в колхозе начали вы, Ульфат, действовать по-партизански. Поэтому предположил, что на войне тоже… партизанили. Знавал я там, за линией фронта, таких парней… Смелости отчаянной, а дисциплина хромала…

Волнуясь, ничего не утаивая и не боясь, стал я рассказывать, как тревожился за лошадей, за предстоящий сев, на который возлагаем такие большие надежды… Будем с хлебом — будут силы на все другое! Невольно вспомнился при этом разговор с Магшией-апа: устали ведь люди, иные на последнем душевном пределе, и чем их прежде всего можно поддержать, как не хорошей оплатой за труд? Чтоб знали: работают много — и получают зато много! А пока колхоз истощен войной. Больше половины мужчин не вернулись в деревню: иные погибли в боях, иных по сей день держит армия, кое-кто, из молодых, неженатых, после демобилизации осел в городах — на стройках, заводах. Рабочие руки везде сейчас нарасхват…

Говорил я, наверно, сбивчиво, путано, однако первый секретарь слушал внимательно, не перебивая, и когда спрашивал, вопросы его лишь яснее помогали обрисовать положение дел в нашем колхозе. Затем заговорил он. Будто не один я сидел перед ним, а была целая аудитория слушателей, — начал он с рассказа об экономическом состоянии района, о тех трудностях, которые мы обязаны преодолеть, о тех задачах, что поставлены перед нами. Уже после, не раз возвращаясь к этой беседе, понял я: Адель Салихович старался тогда дать мне ясное представление о той большой ответственности, которая возложена на каждого из нас суровым временем — на нас, кому доверены судьбы людей, будущее родной земли… Он по-отечески наставлял меня и остерегал от рискованных действий. Я в этот момент как бы заново понял особенность своей беспокойной должности; понял, что мне, молодому председателю, надо быть осмотрительным, не торопиться с решениями.

И несмотря на полученный на заседании бюро строгий выговор, после продолжительного разговора с Аделем Салиховичем на душе стало светлее, спокойнее. А то… когда вслух зачитывалось письмо Радифа, все во мне горело, даже не хотелось возвращаться в колхоз. Сняли бы с председателей — тут же уехал бы! Кроме работы, что держит меня в деревне? Забываюсь лишь в них, делах…

Я уже собрался было выходить из кабинета, как Адель Салихович задал мне еще один вопрос:

— А как у вас, Ульфат, на личном фронте… с семьей? Еще не привезли жену и сына?

Вопрос этот удивил меня. Адель Салихович к нам в деревню не приезжал и со мной раньше о моей семье не говорил. Выходит, знает, наслышан…

Он, как бы прочитав мои мысли, сказал:

— Откуда сведения — это не так важно, Ульфат. Но уверен: неладно у вас вышло, в сложной семейной жизни нельзя с размаху все концы обрубать… Скорее всего, и тут сплеча, и тут по-партизански? А?

— Давайте не будем про это, Адель Салихович, — ответил я. — Сделано и… поздно разбирать!

— Вам виднее, товарищ Хакимов, — нахмурился секретарь райкома. — И все же советую вам хорошо подумать… Мужчина всегда должен оставаться мужчиной. Тем более что, кажется, сами чувствуете свою вину здесь…

4

Только запряг лошадь и собрался сесть в санки, чтобы ехать домой, подошла незнакомая девушка, одетая по-городскому — в пальто, пуховой шапочке, — и сказала:

— Возьмите, Ульфат-абый, пожалуйста, меня с собой. Пешком идти боюсь — время позднее… И ночевать здесь не хочется, с утра должна быть в селе…

— А куда ж вам надо?