Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

а двери вагонные распахнуть настежь, запуская ветер; больных – временно вынести в тендер, уложить на дрова и прикрыть шкурами. Так и покатила по степи «гирлянда», полая внутри и густо усыпанная ребятней поверху. Благо к тому времени разогрелось: ночи в краю были уже холодные, а дни все еще по-летнему теплые.

Истосковавшиеся по вольному воздуху дети разбуянились нешуточно: горланили песни одна другой скабрезнее, орали в небо, улюлюкали каждому встречному беркуту в вышине и каждому замеченному тушкану в степи.

– Резвись-живи, сударики косопузые! – вопил безостановочно одну и ту же фразу Ёшка Чека. – Резвись-живи!

– Живе-о-о-ом! – вопили ему с соседней крыши. – Живы будем – не помре-о-о-ом!

– Ты, молодка, мне находка, если только тянешь водку, – стараясь перекрыть прочие голоса, ревел матерную песню Лаврушка Выкидыш.

– Мы не воры, не душители, а правонаруши-и-и-ите-ли! – тянул другую Кошеляй.

Бодя Демон колотил железякой по трубе, выстукивая дикарские ритмы и сам же под них вытанцовывая.

Фальстаф стянул рубаху и размахивал ею, как флагом, подставляя ветру костлявое, гнутое рахитом тельце. Глядя на него, посрывали с себя одежду и другие: Пляшу Горошком, Ищаул, Жабрей, Фомка Полонез – все гикали-гакали и вертели над головами исподнее. Глядя на оголившееся пацанье, девчонки визжали от смеха, да и просто – от избытка радости.

Пусть проказят, скомандовала Белая. Лишь бы с крыш не падали, а остальное – пусть.

Было в этом что-то жестокое и одновременно правильное: одни орали песни и хохотали до икоты, ликуя от солнца, ветра и быстрого движения вперед, а другие лежали внизу, в тендере, едва дыша. Сидя около больных, Деев слушал невообразимую какофонию над головой – и теплел сердцем. Улыбнуться не вышло, но хотел бы, чтобы длились эти минуты дольше.

Даже машинист, весьма скупой на чувства, поддался общему веселью: то и дело давал длинный гудок, возводя ликование в наивысшую степень.

За холерными заботами Деев с Белой едва не забыли про подсаженных в Оренбурге зайцев. Теперь вспомнили: лохмотья их темнели отчетливо посреди эшелонных рубах, лица были буры от грязи, а нечесаные лохмы рогами торчали над головой. Были беспризорники словно черные буквы, напечатанные на белом. Словно кляксы на чистой бумаге.

– Отмоем их на станции и побреем, – сказал Деев комиссару.

За прошедшие сутки два новичка превратились в «бегунков» и позже слегли – подхватили холеру. Было это, конечно, плохо. Но одновременно и хорошо: уж теперь-то Белая не посмеет никого ссадить, пожалуй, даже докладывать о происшествии не станет. Злобности в ней, конечно, много, но и ответственности – на десятерых.

Так и мчалась по степи «гирлянда» – гулко хлопая распахнутыми дверьми и покачивая живой шапкой из детей на каждом вагоне. Колесный перестук скоро перерос в частую дробь, а теплый встречный ветер ударял в лицо, заставляя плотнее сжимать губы. Притихли скоро и дети – отбушевали и отпели, отплясали. Буйные восторги первых минут на воле обернулись тихим блаженством: ошалев от разлитой по степи свежести и яркости красок, детвора умолкла и только пялилась в необъятный простор.

Опустишь глаза вниз – и голубые костры чертополоха в желтой траве проносятся мимо, как шустрые зверьки. Поднимешь к горизонту – безбрежна даль и неподвижна, одинакова и теперь, и через минуту, и через час; будто и не летит поезд, а замер посреди мира, составленного всего-то из двух сущностей – бесконечной рыжей земли и бесконечного синего неба…

Добрались до полустанка быстро. Жаль было, что колесный ход постепенно замедляется, как и мелькание земли под колесами, что уже кричат с крыши детские голоса, возвещая скорое прибытие, а из-за горизонта выпрыгнули мазанные глиной строеньица: пара приземистых и одно повыше – напорная башня.

Однако вплотную не подъехали, остановились чуть загодя.

Деев спрыгнул на землю, обогнул паровоз и понял причину: рельсы были засыпаны странными продолговатыми предметами. Поленьями? Подбежал ближе. Нет, не поленьями – соленой рыбой.

Гора соленой рыбы лежала на путях. Судаки, жерехи, лещи, воблы – желто-зеленые, серебряные, золотые. Тысячи тушек, многие тысячи: не пару мешков опрокинули на пути и даже не пару телег – целый вагон. Густо пахло вяленым и солью.

– Казаки, – только и сказала подоспевшая сзади Белая.

Как удалось им умыкнуть рыбу из подожженного вагона? Где хранили эдакую прорву еды? Как доставили на полустанок? Почему не вручили по-человечески, а театрально бросили на пути?

Деев заметался по округе в поисках ответа. Но трава степная была по осени жестка – если и примяли ее недавно конские копыта или тележные колеса, то следов не оставили. А если бы и оставили? Не пускаться же вдогонку странным дарителям?

Добежал до полустанка – никого. Мазанки станционные – оставлены, необитаемы.

– Кинули, как собаке кость, – огрызнулся Деев, возвращаясь ни с чем к рыбной горе.

Вокруг уже собрались взрослые – стояли, не смея прикоснуться к рассыпанному по рельсам богатству.

– Не собаке, а тебе, внучек, – усмехнулся Буг и добавил уже всерьез: – Боже мой, какие хорошие люди!

* * *

Еще дважды наткнется «гирлянда» на оставленные яблочным атаманом сюрпризы.

У полустанка Жулдуз, также заброшенного, эшелон будет ждать на рельсах груда объемистых ящиков, источающих ароматы ландыша, лаванды, жасмина и мандарина, – Деев чуть не задохнется, открывая посылки. И едва поверит глазам: мыло – в буханках по пять кило, нежно-зеленого цвета, с печатями мыловарни на иностранном языке. «Французское душистое», – определит комиссар. Деев не поверит, однако штампы на ящиках не оставят сомнений: мыло и правда из Марселя.

На подъезде к Жаман-Су будет ожидать подарок иного рода. Изящный столик на одной ножке – аккурат меж рельсов, накрытый кружевной скатертью; поверх – деревянная коробка темного дерева с приколотой запиской: «Лично в руки доктору, проявившему благоразумие». Буг откроет коробку: коньяк в тяжелом хрустале, также иноземного происхождения. «Вылей, дед», – брезгливо сморщится Деев. «Благоразумие не позволяет», – улыбнется фельдшер и уберет подарок в лазарет.

После Актюбинска сюрпризы прекратятся – атаман Яблочник погибнет.

О смерти этой Деев узнает позже, из газет: про то напишут несколько изданий – с броскими заголовками, смакуя детали и разнясь в них, но совпадая в сути. История будет странная, почти фантастическая, и многие посчитают ее байкой или газетной уткой. А Деев – нет.

Случится все через пару недель после обедни в холерном бараке деевского эшелона. В одной из церквей Оренбурга откроют музей антирелигиозной пропаганды, с прибитыми поверх золотого убранства лозунгами и фанерными фигурами попов по углам. Содранные со стен иконы развесят вниз головами, а вскрытую раку с мощами поставят на амвон – для обозрения. Торжества по случаю пройдут весело, с комсомольскими пениями и сожжением церковных книг.

А на следующий день в музей войдет человек в белой бурке. Выстрелом в упор убьет смотрительницу и, не обращая внимания на разбегающихся посетителей, пройдет к алтарю. Достанет из-за пазухи икону Казанской Богоматери, водрузит