Парижанки - Габриэль Мариус

— Да, мадам, — ответила девушка, хотя все ее мысли были с Фабрисом.

— Когда-то ты проявила ко мне доброту, — продолжила Шанель обычным голосом. — Теперь я возвращаю долг. Ты многому сможешь у меня научиться, если не будешь глупить.

Оливия кивнула.

— Я слушаю, мадам Шанель.

— Ты же не собираешься вечно оставаться горничной, правда? А теперь начнем все сначала.

Шанель отпустила ее только через два часа, и девушка вернулась к своим обязанностям. В полном изнеможении она спустилась в комнату горничных и увидела там Мари-Франс.

— Его выпустили? — выдохнула она.

Мари-Франс покачала головой.

— Мне не позволили увидеться с сыном и даже не разрешили подождать в приемной. Лучше уж я побуду тут, на работе.

— Неужели они так ничего и не сказали?

— Нет. — Казалось, женщина вот-вот сорвется. — Боже, Оливия, какое там страшное место. Очень, очень страшное.

Девушка порывисто обняла Мари-Франс, словно испугавшись, что та может упасть. Спустя некоторое время женщина взяла себя в руки и подняла голову с плеча Оливии, вглядываясь ей в лицо:

— Ты сама-то как?

— Мадам Шанель желает, чтобы я сегодня прислуживала ей за ужином. Я говорила, что не могу, но она не стала меня слушать.

— Делай все, что она попросит. Сейчас ты ничем не поможешь Фабрису, к тому же лучше не злить мадам Шанель и ее друзей. Это очень влиятельные люди.

— Хватит ли у вас сил сейчас работать?

— На это у меня силы есть, — тихо ответила Мари-Франс. — Но я уже потеряла одного ребенка. Если у меня заберут и Фабриса, я просто не вынесу.

— Не смейте об этом думать, — велела Оливия. Мари-Франс настолько осунулась, что лицо больше напоминало череп; глаза ввалились. Но обеим женщинам оставалось только одно: работать и молиться о чуде.

* * *

Ужин мадам Шанель удался. Шестеро гостей, представители высшего офицерского состава Германии, ели и пили с огромным удовольствием. Голоса становились все громче, смех все безудержнее, на кухне росла гора пустых бутылок. Настал небольшой перерыв между переменами блюд.

Сидя в торце стола, мадам Шанель подала Оливии знак. Девушка изо всех сил гнала мысли о Фабрисе и Мари-Франс, потому что они мешали работать. Повинуясь сигналу, она начала собирать у гостей тарелки. Внезапно на ее запястье сомкнулись чьи-то пальцы. Испугавшись от неожиданности, Оливия подняла взгляд на мужское лицо с орлиным носом.

— Она просто сокровище, Коко. Где ты ее нашла?

— Это моя хорошенькая блондинка. Тебе нравится? Девушка попыталась вырваться, но хватка только усилилась.

— Да, она явно не лишена способностей. Как тебя зовут?

— Оливия Олсен.

— Шведка?

— Да, месье.

Лицо мужчины над тугим воротником с красно-золотыми петлицами расплылось в довольной ухмылке.

— Значит, в тебе течет хорошая арийская кровь. — Он был пьян: глаза налились кровью, щеки алели румянцем. — Ты замужем?

— Нет, месье.

Второй рукой он уже мял ее ягодицу.

— Тогда ты должна родить от меня детей. После ужина придешь ко мне в номер.

Офицеры поддержали его слова криками и смехом.

— Твое время уже ушло, Вальтер! — крикнул один из них.

— Вот и увидите, ушло или нет, — ответил Вальтер, продолжая тискать Оливию. — У меня дома растет пятеро. Пара бастардов лишними не будут. Я заслужил немного удовольствия. Ну, что скажешь, Оливия Олсен? Готова раздвинуть ноги?

Шанель нахмурилась.

— Ты выпил лишнего, Вальтер. Оставь ее в покое.

Немец оскорбился, но девушку отпустил, хоть и со злобным смешком. Та взяла у него тарелку и двинулась дальше вдоль стола, чтобы собрать посуду у других гостей. Шанель в умопомрачительном черно-красном платье с бриллиантовой брошью на плече сочувственно коснулась ее руки. Девушка понесла тарелки на кухню.

Тут из ресторана доставили запеченную телятину в порционных фарфоровых кокотницах, и Оливии удалось аккуратно внести их в столовую и поставить перед каждым гостем. Сверху горшочки были запечатаны слоем теста, и когда гости принялись их открывать, столовую наполнили густые ароматы мяса, специй и грибов. Оливия, за весь день так и не успевшая поесть, почувствовала приступ тошноты.

— Как считаете, так называемое Сопротивление может создать проблемы для нового режима? — спросила Шанель. — Пока обстановка выглядит вполне мирной и благополучной.

— Французы безнадежные трусы, — бросил кто-то пренебрежительно. — Поверьте, они никаких хлопот не доставят. Вот поляки, те дрались как тигры. И датчане тоже. А тут сплошные овцы.

— Просто они знают, как мы действовали в Варшаве, — возразил Вальтер, подливая себе еще вина. — Я там был. После бомбежек Геринга, работы нашей артиллерии и еще кое-каких сюрпризов, которые мы им оставили, города больше не существует. Там одни развалины. — Он коротко хохотнул. — Если парижане проявят характер, их ждет то же самое. Порежем вашу Эйфелеву башню на металлолом.

Раздался смех и стук столовых приборов: гости принялись за новое блюдо и трюфели. Мадам Шанель подозвала Оливию и шепнула ей на ухо:

— Я не позволю им и пальцем тебя тронуть, деточка. Только, ради всего святого, выпрямись и улыбайся!

После того как покончили с трюфелями и убрали тарелки, с кухни принесли десерт из клементинов. Сладкие цитрусовые заморозили, а внутрь поместили ледяные меренги. Гости стали обсуждать первый год войны. Все офицеры оказались свидетелями или участниками боевых действий в самых разных частях Европы и пребывали в сытом и благодушном настроении победителей.

— Вам, господа, повезло, — заявил Шпац фон Динклаге, сидевший во главе стола, напротив Шанель. — Офицеру, распределенному в Париж, приходится сражаться только в двух битвах: за лучший столик в ресторане и за самую красивую женщину в постели.

Снова послышался смех, и гости подняли бокалы за хозяйку, которая с благосклонностью приняла этот знак внимания.

Шанель в совершенстве владела мастерством очарования. Ее возраст приближался к шестидесяти, но в тот вечер она выглядела втрое моложе, и дело было вовсе не в правильном освещении или умело нанесенной косметике.

Оливия, помогавшая Коко подготовиться к приему, прекрасно знала, что секрет заключался в самой женщине, в энергии, которая наполняла ее изнутри. Не верилось, что ослепительная хозяйка сегодняшнего вечера — та беззубая, трясущаяся и совершенно беспомощная развалина, которую девушка нашла в заросшем: грязью номере «Ритца» прошлым летом. Шанель превратилась в обворожительную сирену с манящим блеском в глазах, на которую не могли насмотреться все мужчины, присутствовавшие в комнате.

Она умела и развлечь, и польстить; ее реплики были точными, остроумными и содержательными. Она представляла собой сочетание прагматизма и чувственности, что, по мнению Оливии, оказалось для немцев неожиданным. Мадам Шанель явила себя истинным воплощением сексуальности, настоящей