Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Грига Одноух с пятерыми товарищами ушли из поезда – никому не сказав и не попрощавшись, ночью. Ушли в казенных рубахах, но ничего на память не прихватили, ни из кухни, ни из лазарета. Утром Деев с Белой обрыскали окрестности, отыскать следы на поросшей полынью земле не смогли. Через сутки беглецы обнаружились на своих полках – грязные донельзя и в ссадинах, рубахи порваны; видно, нагнали эшелон тоже ночью, по шпалам, и незаметно пробрались внутрь.

Девочки стали сбиваться в гроздья: лежали на лавках по трое и четверо, прижавшись друг к другу и согреваясь общим теплом. Не разговаривали, больше дремали, не плакали.

Не плакали даже малыши. Сосали пальцы, засовывая пятерню чуть не целиком в рот. Жевали подолы рубах. С тупой покорностью жались к Фатиме, а некоторые – к теплой шкуре Капитолийской волчицы. Та валялась на полу как падаль, без единого шевеления, с прикрытыми глазами. Фатима время от времени выпаивала ее водой и переворачивала с боку на бок. И Кукушонка прикладывала часто: что-то еще сочилось из дряхлых сосков, еще питало младенца. Деев наблюдал эту картину, покидая купе или возвращаясь.

Последнее время он чувствовал, как лишенное пищи тело его стремительно легчает. Удивительным образом перемещать это легкое тело стало трудно. И носить по составу во время обхода – трудно. И посылать на ломку саксаула, на разгребание занесенных песком путей – трудно. И взгромождать на вагонную крышу. Всё трудно.

Труднее же всего давалось Дееву – думать: череп был уже не череп, а бочка с клейстером, где мысли ворочались неуклюже, липли друг к другу и едва додумывались до конца. Легче было цепляться за мысли старые и проверенные, чем изобретать новые. Он так и делал, берег силы. Но порой этого недоставало, и тогда приходилось сжимать бочку с клейстером в ладонях и основательно трясти, отделяя страхи, мо́роки и желания от яви.

Главная мысль: мы едем в Самарканд. Он есть.

Еще важная мысль: еда появится, когда увидим горы. Кто-то пообещал это Дееву, кто-то умный и знающий. Кто же? Неважно. Важно: увидеть горы. Добраться до них, доползти. Не видно ли еще гор в окне? Нет, не видно.

А вот новая мысль, и оттого не такая гладкая и приятная, как старые: дрова нужно экономить. Дрова – только для паровоза. И потому с сегодняшнего дня мы отключаем в вагонах отопление. Ну и что с того, что холодно по ночам? Вы, сестра, в тепле нежиться хотите или до Самарканда добраться? Приказываю экономить. Правило начальника эшелона – правило за номером… забыл, за каким.

В желудке начались судороги. Никому про то не сказал. Когда вступало под ребрами – отворачивался и пережидал. Если при свидетелях – стараясь не крючиться скобкой и не сжимать кулаки. Получалось не всегда.

Время уже не текло потоком, а распадалось на события, разговоры при случае, обрывки мыслей. Только что сидел на крыше, выглядывая очертания далеких вершин, а – глядь! – уже в лазарете, вдвоем с Бугом лежачих водой обтирает, смывает с лиц коричневую пыль. Только что спорил с машинистом, нельзя ли «гирлянде» и по ночам двигаться, глядь – уже в купе своем лежит без движения и на обивку потолочную таращится, словно нет поважнее дел. Куски жизни мелькали вспышками, как окна быстро несущегося поезда. В промежутках – пустота.

Одна вспышка. Явился кто-то из новеньких пацанов: давайте псину съедим, которая с малышами живет, она же старая. Лады, соглашается Деев поразмыслив, но только перед этим съедим тебя. Слушай внимательно, предлагатель. Если у нашей Волчицы-капиталистки хоть одна царапина образуется или один клочок шерсти выпадет – разбираться и виновных искать не станем, выпадешь из эшелона и ты, и даже… Убежал активист, не дослушал медлительную речь командира.

Другая вспышка. «Правда ли, что буржуи хлебом паровозы топят?» (Это уже Пчелка спрашивает, когда Деев проходит мимо.) «Сам не видел, – признается он, – может, и правда». – «Убьешь их, когда встретишь?» – «Убью, обещаю». В подтверждение достает из кармана револьвер и, раскрыв барабан, крутит перед девчачьими глазами: полюбуйся-ка – полный, на семь пуль. Замечает, что оружие в руке дрожит.

И еще вспышка. «Деев, ты виноград едал?» – «Не приходилось». (Это уже с Юсей Трахомой беседуют.) – «Говорят, чудо-ягода. Одной виноградиной на весь день сыт бываешь». – «Раз говорят, значит, правда. Значит, первым делом его в Самарканде и найдем. Ведь едем-то мы с тобой в Самарканд. Он есть…»

По деевским расчетам, тащились они от Арала уже не менее восьми сотен верст. Сегодня-завтра должны были показаться горы. Вот-вот. Через час. Или два. Или к вечеру. Но гор не было.

Пустыня издевалась: не изгибала рельеф – хоть самую малость! – обещая предгорья, а лежала плоско и бесконечно, куда только достигал взгляд. Прыщами торчали на ней усеянные щебнем и прихваченные полынью холмы – мелкие, и не холмы даже, а кочки. Гигантскими блюдами сверкали солончаковые площади. Земля вокруг этих площадей слегка топорщилась, порывы ветра гоняли ее, как поземку. Это была не земля – песок.

Уже давно не встречались и строения: станция под названием Арысь осталась далеко позади, а других все нет. Верста, еще верста – нет станций.

– Товарищ начэшелона, дрова заканчиваются.

– Пока не закончились – топите!

И саксаульных зарослей нет.

Верста, еще верста…

Вытащили на свет и порубили все: насесты из бывших курятников, корзины из-под кур, накопившиеся ящики и коробки от провизии, подаренные казаками напольные часы, курительные трубки, книги до единой (библиотекарша плакала, но отдала), раму от картины в девчачьем вагоне (Деев хотел было и саму картину в огонь кинуть, но тут уж библиотекарша вцепилась в холст, будто был он из золота, и Деев сдался, не тронул мазню). Все, что могло гореть и давать тепло, – гудело в топке.

Двери порублю, мрачно думал Деев, орудуя топором. И лавки все порублю. Оставалась бы сушеная рыба – и ее бы в топку пустил.

– Вода в цистерне заканчивается.

– Велено же – топите!

Еще верста. Полверсты…

И воды больше нет. И дров тоже, в топке одни угли краснеют.

Колеса крутятся, еще движимые последними толчками механического сердца, но с каждым оборотом все медленней. Металлическая махина дышит все протяжнее, тише и скоро умолкает – «гирлянда» встает, лишь из трубы ее курится легкий пар.

А вокруг по-прежнему пустынная гладь – бурый океан.

Отправить гонца обратно в Арысь? Тащились от нее полдня – верст сорок, а то и пятьдесят, беспрестанно разгребая засыпавший рельсы песок. Да и чем поможет унылый смотритель на унылой станции, без телеграфа и вообще без какой-либо связи с большими городами? Нет, спасение – не позади, а только впереди.

Деев спрыгивает на землю и припускает по путям.

Белая