Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

чтобы теперь шла Степанида с бабами. И те пошли, тоже попарились, и тоже вволю. И вот только когда они оттуда вышли, вернулся адъюнкт. Он был задумчивый, мрачный. Капитан сказал ему со смехом, что пока он прохлаждался в поле, пар кончился. На что адъюнкт совершенно спокойно, нет, даже безразлично ответил, что ему это неважно, что только была бы тёплая вода и он помоется в чане.

– Да как это так?! – удивился капитан. – Ты что, совсем онемечился?

– Нет, – ответил адъюнкт, – я не онемечился, а у меня от жаркого духа сердце стучит, вот я и не парюсь.

– Немец! – строго сказал капитан. – Может, ты после бани ещё и не пьёшь?

– Да, и не пью, – сказал адъюнкт.

Тогда капитан, уже ничего не прибавляя, просто сказал Орлову, чтобы тот присмотрел за адъюнктом, или, как он его назвал, за нашим гостем, а сам взял с собой Черепухина… а тут ещё прибежал казачок, принёс ведёрко двойной водки из питейной, – и капитан пошёл с солдатами и с Черепухиным в казарму. Там к тому времени стол был уже накрыт, и они сразу сели. И сидели часа два, не меньше, было очень весело, потом Костюков играл на ложках, Меркулов ему поддудукивал, а остальные пошли плясать русского. Капитан, уже прилично выпивший, радостно смотрел на них и думал, что как жаль, что государыня не видит их!

Ну а потом, когда ещё сильнее зашумело в голове, капитан сказал, что у него дела, оделся и пошёл домой. Шёл, улыбался, вспоминал, как ему было свободно, легко, весело, никто перед ним не умничал, все говорили простые слова, а вот сейчас он ещё придёт к Стёпке, а она после бани всегда бывает румяная, грудастая, от неё пахнет банными берёзовыми вениками, да и сама она…

Ну и так далее. Капитан остановился возле крыльца, набрал пригоршню снега, умылся, вошёл в дом и увидел, что Степанида стоит, к нему спиной, на коленях, и молится.

– А сейчас о чём загадываешь? – спросил капитан подвыпившим весёлым голосом.

Степанида обернулась на него, лицо у неё было румяное, вся она вот здесь была пышная, дородная, у капитана аж дух захватило… А она покраснела и ничего не ответила. Опять про своё про бабье, сердито подумал капитан, а кто виноват, сама и виновата, а теперь что, теперь терпи как есть, теперь только и осталось что молиться!

И Степанида отвернулась от него. Капитан прислушался – она что-то шептала. Эх, только и подумал капитан, какая же она упрямая! А вот бы послушалась его, и всё было бы в порядке! И ведь говорил он ей, и говорил не раз, чтобы она съездила на Рождество в Анадырск. Там церковь веселей, чем здешняя, церковь с попом, отцом Лазарем, и отец Лазарь дал бы ей просвирку, а ведь как замечено, кому он просвирку даст, та сразу понесёт! Почти всегда! Но Степанида не поехала, потому что был недобрый слух, будто Хыпаевы, или как там его правильно, ну да и ладно, пусть будут Хыпаевы люди, заворовали и вырезали ясачную команду, которая к ним в стойбище пришла, и сбежали, и всем говорили, будто это не они, да только Дмитрия Ивановича разве обманешь? Дмитрий Иванович сразу сказал, что это они и чтобы другие стереглись, вот Степанида и не поехала в Анадырск, не получила просвирку и не понесла, а теперь стоит и молится, дура последняя, в сердцах подумал капитан, но вслух ничего такого не сказал, а, наоборот, весь вечер был тихий, послушный, да и потом, ночью, ага…

Ну и так далее. То есть назавтра утром, в воскресенье, капитан встал, побрился и позавтракал, сходил к своим на построение, все они были бодренькие, свежие, подняли прапор, сходили в церковь, капитан прочёл часы, вышли из церкви, он дал им на водку, и они ушли в питейную.

А капитан вернулся в дом. Степанида, румяная и улыбающаяся, распоряжалась, Матрёна слушалась и негромко покрикивала на девок, из печи несло жаром и духом, капитан сидел у стола и читал календарь, тоже подарок Ивана Ивановича.

Потом капитану велели уйти. Он ушёл, зашёл в съезжую. Там уже сидели адъюнкт с Черепухиным. Адъюнкт был в бархатном малиновом кафтане, на шее у него был бант, а на откидных полах здоровущие серебряные пуговицы. Вот чёрт какой, сердито подумал капитан, это же тащил из Петербурга, это же сколько тысяч вёрст собаки надрывались, а ради чего?!

И день был испорчен. Не помогло уже потом ни то, что адъюнкт проиграл в шахматы, тем более нарочно, ни то, что Черепухин рассказал очень весёлую историю про попадью, ни даже то, что Степанида совсем не смотрела в адъюнктову сторону, а всё больше только в капитанову, и вот так моргала, и…

Ну и так далее.

Да, и ещё: а Шалауров опять не пришёл.

Пришёл он уже только назавтра, в понедельник, сразу в съезжую. И привёл с собой Софрона Пальцева, известного на весь Нижнеколымск мастера по плотничьему, столярному и лодочному делу. Привёл, а представлять не стал. Софрон остановился при пороге и с достоинством молчал. Да капитан его и так узнал, Софрону было лет под пятьдесят, он был невысок ростом, жилист и приметчив. Он и сейчас, посмотрев на сидящих, чему-то своему кивнул. Но ни словечка не сказал!

– Софрон Пальцев? – спросил капитан, улыбаясь.

– Он самый, – кратко ответил Софрон.

А Шалауров сразу зачастил:

– Вот, господа хорошие, прошу любить и жаловать: это наш здешний мастер и профессор всех нужных наук, Пальцев Софрон Лукьянович! Он всё умеет – построить, разобрать и опять построить, но уже по-новому. Вот я и думаю взять его к себе в долю, чтобы скорее дело шло, чтобы пока господин лейтенант морской службы к нам приедет, у нас бы всё уже было готово в наилучшем виде.

Адъюнкт посмотрел на Софрона. Софрон в ответ посмотрел на адъюнкта. Адъюнкт усмехнулся и спросил:

– Так говоришь, всех наук?

На что Софрон слегка нахмурился и вполне с достоинством ответил:

– Про все науки не скажу, но за которые брался, те освоил.

– И чертежи? – спросил адъюнкт.

– И чертежи, – сказал Софрон.

Адъюнкт посмотрел на капитана, капитан кивнул. Адъюнкт порылся по столу, вытащил один из чертежей и подал Софрону. Тот взял его, начал рассматривать. Адъюнкт не удержался и сказал:

– Ты его боком держишь.

– Мне так удобнее, – сказал Софрон, продолжая держать как держал. Потом сказал: – Это стоячий такелаж. Почти как на галерах.

– А ты галеры видывал? – спросил адъюнкт.

– Я на них езживал, – сказал Софрон и, усмехнувшись, прибавил: – Три года.