В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

В сторону Садового кольца

В СТОРОНУ САДОВОГО КОЛЬЦА

Город, в котором мы живем, растет год от года. Словно река в половодье, он заливает собой пригороды и окраины, ближайшие поля и деревни, леса и овраги. Занимает их место, встает там, на неузнаваемой уже земле, накрепко вгрызаясь в нее фундаментами домов, укрощая сезонную грязь асфальтовым покрытием, отгоняя прочь местную фауну шумом, лязгом и многолюдием. Огромные новые дома встают один за другим и в центре, на месте прежних ветхозаветных, уютных, но не очень вместительных особнячков. Но мы-то живем в переулках, за Садовым кольцом, где новостройкам не развернуться, и потому здесь все пока неизменно. Город тут остается точно таким, каким он был и в те далекие времена.

Впрочем, различия все-таки есть. В те времена совсем иная музыка звучала в распахнутых окнах и по тротуару шли по-иному одетые люди. А главное — окна домов в переулке, все до одного, были расчерчены длинными косыми крестами. Война, словно коварный католик из «Хроники Карла IX» Проспера Мериме, проставила метки на окнах наших жилищ. Вместо ровного приглушенного шума машин, долетающего сейчас со Смоленской, тогда то и дело слышался оглушительный рев и грохот — это на полной скорости неслась по кольцу колонна танков. На углу, на фасаде трехэтажного дома, там, где сейчас магазин «Молоко», висел огромный транспарант с лозунгом: «Все для фронта, все для победы!» Но победа, которую все, взрослые и дети, ждали с нетерпением, в те дни была еще за горами.

Конечно, и нам, детям, тоже хотелось что-то сделать для приближения этой победы, но учителя говорили: «Ваши отличные отметки — лучший подарок фронту». Только ведь отличная отметка — это не граната и не пуля, зачем она нужна бойцу на фронте? Другое дело — посылки, они-то на фронте все-таки могли пригодиться. В школу из дома мы приносили разные вещи, которые по нашим представлениям нужны были бойцам и командирам: варежки и носки, связанные бабушками, вафельные полотенца и носовые платки с вышитой в углу розочкой, куски мыла и бумагу для писем.

Весь наш класс был поделен на четыре отряда, и каждый отряд по очереди собирал фронтовую посылку под руководством специально выделенного из наших рядов человека. В моем отряде таким человеком была Лида Переверзева, с которой мы сидели на одной парте. Лида собственноручно складывала принесенные ребятами вещи в ящик, а потом мы с ней писали бойцам открытку. Точнее, писала ее всегда я, потому что у самой Лиды почерк был на редкость неразборчивый. Художественные открытки для этой цели нам раздавала наша классная руководительница Анна Михайловна, и они почему-то всегда были украшены разными цветочками.

В тот день, который послужил началом этой истории, Анна Михайловна выдала нам с Лидой открытку с букетом ярко-голубых незабудок. Мы-то с Лидой считали, что для письма на фронт можно было подобрать что-нибудь более подходящее, например, картинку с танковым боем или переправой на понтонном мосту. Но Анна Михайловна, как видно, думала, что бойцы ждут не дождутся ее цветочков-незабудок. Мне оставалось только написать на обороте открытки текст, который я уже писала много раз: «Дорогой боец! Желаем тебе поскорее разгромить вторгнувшихся на нашу землю немецко-фашистских захватчиков и с победой вернуться домой!»

Подписаться под письмом следовало так: «Ученики пятого класса «Б» семьдесят первой школы Киевского района города Москвы».

Но не знаю, о чем я думала в тот день, только по рассеянности я написала вместо всего этого свой собственный адрес и свою фамилию. А написав, тут же спохватилась. Ведь другой-то открытки у нас не было.

— Лид! — воскликнула я в испуге. — Посмотри, я все испортила!

Тут надо сказать еще о том, что у моей подруги Лиды был удивительный характер, спокойный и рассудительный, а потому любая самая сложная проблема ей всегда казалась пустяком.

— Ну и что! Подумаешь! — сказала она, бросив взгляд на открытку. — Ведь главное, что посылка уйдет на фронт, а те, кто там ее получат, на обратный адрес и не посмотрят, им не до этого.

Но вышло все совсем по-другому, и на обратный адрес нашей открытки, как это скоро выяснилось, на фронте посмотрели.

Я успела уже забыть о той посылке, когда к нам в нашу коммунальную квартиру пришло треугольное письмо со штампом «Полевая почта» и с черными жирными буквами на обратной стороне треугольника: «Просмотрено военной цензурой». Я сама вытащила его утром из ящика, и, когда прочла нашу фамилию, у меня сразу заколотилось сердце.

Дело в том, что полтора года назад в такое же утро я открыла почтовый ящик на двери, и из него, как серая ночная бабочка, вылетел и упал в мою подставленную ладонь треугольный конверт. На нем, так же, как и на этом, стояла наша фамилия. В таких конвертах приходили с фронта письма отца. Я должна была обрадоваться, но в то утро что-то случилось со мной, в странном оцепенении стояла я на лестничной площадке возле открытого почтового ящика и смотрела на серый конверт в моих руках. Письмо было адресовано матери, а не мне, но я все-таки развернула его, потому что каким-то образом успела догадаться, что там внутри. Развернув бумажный треугольник, я сразу же увидела в нем то, что и ожидала: крупные страшные буквы: ИЗВЕЩЕНИЕ. «Ваш муж военврач 2-го ранга… уроженец… находясь на фронте, был убит… Военный комиссар, командир части…» Дальше шли две неразборчивые подписи.

Но я тогда не поверила извещению. Втайне от всех я стала ждать, что к нам придет еще одно письмо, в котором разъяснится ошибка. К тому времени я узнала много разных историй про то, как приходят к людям ошибочные похоронки, а потом — письма от того, кого считали убитым. Он в это время просто лежал в госпитале. Я ждала целых полтора года, но никаких писем с фронта к нам больше не приходило, а вот теперь пришло. Почерк на конверте, правда, был чужой, не отцовский, однако и это, казалось, подтверждало мою догадку: ведь за раненых в госпитале часто писали сестры или же другие, уже выздоравливающие больные.

Этот конверт я открывать не стала. Я понеслась в комнату, ворвалась в нее с диким криком:

— Ма-ам! Нам письмо!

Мать стояла у дверей уже одетая, она торопилась на работу. Неохотно, с хмурым видом она взяла