В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

нас на черном ходу, где мы сидели с ней, когда надо было без помех обсудить что-нибудь очень важное. Черной лестницей в нашем доме почти никто не пользовался, лишь изредка мимо нас с Лидой проходила какая-нибудь женщина, несущая к помойке во дворе ведро с мусором.

Но я-то помню и другое: как в начале войны по этой лестнице шли в полутьме толпой дети и взрослые. Погруженная во мрак лестница была заполнена тогда шорохом торопливых шагов, тяжелым дыханием испуганных людей, детским плачем. Открывались одна за другой двери черных ходов, и обитатели квартир спешили вниз, где в подвале, в помещении бывшей котельной, было устроено бомбоубежище.

В то лето, когда началась война, я жила в пионерском лагере под Москвой. Обыкновенный пионерский лагерь с линейкой по утрам и вечерам, с соревнованиями по волейболу и бегу, с кружком вышивания и «умелых рук», с палатами, заставленными рядами аккуратно застеленных кроватей. Необычным в лагере было лишь то, что в своих палатах мы ночевали очень редко. Почти каждую ночь нас уводили в парк, где мы одетые спали на матрасах, брошенных прямо на землю. Впрочем, спали мы плохо, как и взрослые рядом с нами — вожатые, нянечки, повара и воспитатели. Все мы то и дело поднимали головы к звездному небу над деревьями парка. Откуда-то издалека катился по этому небу протяжный гул, странный свет вспыхивал вдруг над соснами. Взрослые уговаривали нас поспать, но в их голосах при этом слышна была такая тревога, какая сейчас же передавалась и нам. И даже самые маленькие, которым объяснили, что это — просто так, новая игра, и что нужно уснуть здесь, под шелестящими деревьями на сырой траве среди близких шорохов и дальних гулов, тоже не спали, потому что хорошо знали: все это не просто так, а что — война.

В одно малопрекрасное утро после линейки босоногая молчащая толпа детей кольцом окружила шофера, только что приехавшего из города и мывшего теперь на лужайке за санчастью свою машину.

— Ну, что, ребятня, нравится вам моя «эмочка»? — спросил шофер, решивший, что мы пришли полюбоваться его машиной. Но мальчик из первого отряда спросил:

— Дядя, а куда вчера упали бомбы?

Шофер сразу помрачнел, обвел нас всех усталым взглядом, вздохнул и ответил кратко:

— На Переяславку, на Арбат…

— А в какое место на Арбат? — крикнула я из-за чьей-то спины.

Шофер вытирал руки замасленной тряпкой.

— Разрушен театр Вахтангова. Но жилые дома все целы…

А мы от Вахтангова не очень далеко, к нашему дому мог отлететь какой-нибудь осколок.

На следующий день в пионерский лагерь приехал мой отец. Я увидела его еще издали, когда он шел по аллее мимо трубящих и отдающих салют гипсовых пионеров. Отец был не в своей военной форме, а в обыкновенном костюме, и, несясь ему навстречу, я еще издали разглядела выражение его лица и сразу догадалась, что дома все в порядке. Я подумала, что он приехал, чтобы успокоить меня. Оказалось, он хочет забрать меня из лагеря.

— Я получил назначение, — сообщил он мне. — Наш госпиталь переводят в другой город. А вы с мамой поедете в эвакуацию…

Так я впервые услышала это странное слово, которое потом уже можно было слышать на каждом шагу: «эвакуация», «эвакогоспиталь», «эвакопункт», «эвакуированные».

Однако эвакуированными мы стали не скоро. В тот же самый вечер, когда отец привез меня домой и ушел к себе на дежурство, черная тарелка на стене нашей комнаты вдруг завыла страшным голосом, и конца этому вытью не было.

— Радио испортилось, — объявила я, но мама меня не слушала. Она вдруг заметалась по комнате, хватая попеременно то старый портфель отца, в котором были сложены облигации и документы, то вытаскивала из шкафа зачем-то наши зимние шубы, то все бросала и принималась лихорадочно рыться на полках буфета.

— Тревога! — крикнула она наконец мне. — Что ты сидишь? Тревога!!

И в ту же секунду радио проговорило суровым мужским голосом:

— Граждане! Воздушная тревога!..

Мать сунула мне в руку собранный ею наспех узел, завернула в одеяло сестренку и подхватила ее на руки. Мы заперли комнату и пошли через кухню к черному ходу. Я вышла вслед за матерью на площадку и удивилась тому, что вся лестница была забита народом. Стучали на ступеньках каблуки, и, как порыв холодного ветра, несся сверху вниз свистящий шепот:

— Скорей! Скорей! Ну, скорей же…

Но лестница на черном ходу узкая и крутая, в полутьме по ней нельзя идти быстро, тем более с узлами, чемоданами, с детьми на руках. Однако люди торопились изо всех сил, особенно быстро они пересекали лестничные площадки, испуганно косясь при этом на окна, слабо освещенные льющимся снаружи лунным светом, перечеркнутые косым крестом.

Внизу, в подвале, дверь которого теперь была обита железом, народу было еще больше, ведь здесь собрались жители всего нашего большого дома. На скамеечках, ящиках и прямо на цементном полу сидели люди. В свете тусклой лампочки я видела бледные лица, расширенные от страха глаза. Запрокинув головы, все посматривали на низкий, оплетенный ржавыми влажными трубами потолок. Толстая темноглазая пожилая женщина с худеньким мальчиком на коленях громко и монотонно говорила что-то непонятное — «молится на еврейском языке» — объяснила мама. По другую сторону от нас наша соседка по квартире бухгалтер издательства Александра Ивановна тихо повторяла одно и то же: «Отче наш, иже еси… Отче наш, иже еси…» Как видно, продолжения она не помнила.

Откуда-то, не сверху, а сбоку раздался тяжелый глухой удар, от которого вздрогнул под ногами пол. Кто-то вдруг громко вскрикнул, а я ощутила внезапно острую, невыносимую тоску, не зная еще, что это и есть страх смерти. Какой-то старик в дальнем углу бомбоубежища пронзительно, истерически закричал:

— Дверь! Закройте же дверь!

Как будто бомбы влетают именно в дверь.

На четвертую ночь, уже немного привыкнув к тревогам, я улучила момент, когда мама говорила о чем-то с соседкой, и следом за мальчишками проскользнула в щель железной двери наружу. В полной темноте мы вползли по ступенькам наверх к распахнутым на улицу створкам парадного. Возле него уже торчали головы мальчишек. Я протиснулась между ними и, подражая им, задрала голову вверх.

— Видишь, видишь! — орали мальчишки, торжествуя. — Мы его засекли!!

И я вижу: в черном небе над нашим двором ослепительно горит крест, похожий на те, что наклеены на окнах — два пересекающихся луча прожектора, и в точке их пересечения мечется, вспыхивает серебряно маленький самолетик.

— Это наш? — спрашиваю я глупо.

— Дура! — с негодованием кричат мальчишки. — Это фашист! Сейчас мы ему всыплем пару горячих…

Самолет движется по