В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

у меня из рук конверт и развернула его. Я не спускала глаз с ее лица, лихорадочно думая о том, что надо будет делать, если она сейчас упадет в обморок: облить ее водой или позвать кого-нибудь из соседей. Но мать не собиралась падать в обморок. Ничуть не изменившись в лице, она, обернувшись, бросила небрежно письмо на стол, где стояли стаканы с недопитым чаем.

— Это не нам, — сказала она. — Это какой-то девушке, нашей однофамилице. Почта чего-то напутала…

Она ушла на работу, а я с горьким чувством разочарования взяла в руки письмо, попавшее к нам по ошибке. Но, начав его читать, я сразу же догадалась, что никакой ошибки вовсе не было.

«Дорогая далекая девушка-москвичка! — писал незнакомый человек. — Пишет тебе боец-артиллерист Николай Лучкин. Выражаю от лица своих товарищей благодарность за посылку и за хорошие боевые слова. Смотрю на твою открытку с цветами и почему-то думаю, что ты сама такая же красивая, как эти цветы. А если не такая красивая, то это не важно. А важно, чтобы был человек, который о тебе думает и тебя ждет после войны. Меня, конечно, ожидает дома мамаша и еще сестренка, хотя пишут редко. А девушки у меня пока нет, до войны не успел ни с кем познакомиться. Напиши, как тебя зовут и что делаешь, работаешь или учишься. И еще обязательно пришли фото. Я ушел на фронт с последнего курса сельхозтехникума, продолжать учебу придется после победы. Мы с тобой тогда обязательно встретимся. А пока я выполняю наказ Родины, бью фрицев, кую победу. С боевым фронтовым приветом Н. Лучкин».

Прочитав письмо, я почувствовала необыкновенное смущение. Получалось, что я невольно обманула фронтовика Лучкина, выдав себя за «девушку», от которой он теперь будет ждать ответа. Отвечать ему я, конечно же, не стану. Но письмо, пришедшее к нам с фронта, нужно непременно показать Лиде Переверзевой, как-никак, но эту злосчастную открытку с незабудками мы отправляли с ней вместе.

Я натянула старенькую кофточку и побежала в соседний переулок, где в глубине тенистого двора в двухэтажном флигелечке жила Лида Переверзева. В их тесной, разделенной на две части шкафами комнате, на мой взгляд, имелись две замечательные вещи: во-первых, Лидина бабушка Вера Васильевна, во-вторых, шкаф со стеклянной дверцей, за которой стояли старинные книги в толстых красивых переплетах. Бабушка Лиды любила сооружать себе пышные, как облако, прически и всегда шила платья одного и того же фасона: длинные, чуть ли не до пят, с кружевами и стоячим воротничком. Из-за непомерной длины бабушкиных платьев Лида стеснялась гулять с ней в сквере.

— Ба! — говорила она. — На улице все смотрят на твое платье, думают, наверное, что ты графиня какая-нибудь. Давай хоть немножко подошьем подол…

Но бабушка не собиралась считаться с современной модой.

— Смотрят, потому что красиво. А вот ты, милая Лидия, на редкость неженственна…

Предметом неустанных забот Веры Васильевны была Лидина осанка. Представьте только: идет война, единственный сын бабушки, Лидин отец, сражается на фронте, а для нее, кажется, нет ничего важнее того, прямо ли сидит внучка за столом.

— Бабушка! — закричала однажды, не выдержав, Лидка. — Да ведь война же идет!

— Тем более, — строго ответила непреклонная Вера Васильевна, — тем более мы не должны распускаться.

Мне же Лидина бабушка с ее платьями, борьбой с нашей сутулостью и рассказами о «прошлой» жизни очень нравилась.

Сейчас я понимаю, что Вере Васильевне, как и всем нам в то время, постоянно хотелось есть. И, наверное, поэтому она очень любила рассказывать нам с Лидой о том, какие блюда они «едали в ее время»:

— Бруснику моченую нам привозили прямо в бочке. Мужик относил ее в погреб, а когда такую бочку открывали, то сверху она вся была обложена зеленым листом… В пост пекли пироги с вязигой или же гречневые блины с грибной подливой…

— Перестань, ба! — кричала Лида. — У меня уже слюнки текут!

Но я выслушивала «гастрономические» рассказы Веры Васильевны спокойно, никаких особых эмоций они у меня не вызывали. Я ведь никогда в жизни не пробовала ни гречневых оладьев, ни моченой брусники, ни пирогов с вязигой. Вот если бы бабушка начала рассказывать о картошке, жаренной на рыбьем жире…

Рыбьим жиром в тот год пропахла вся наша коммунальная квартира. Его, как и картошку, достать было не так-то легко, тем не менее все как-то доставали (моя мать, например, приносила его из санчасти, где она работала) и жарили на нем или картошку — это уже был деликатес, — или же серые плоские оладьи из картофельной шелухи.

— А помнишь, — спрашивала мама, — как до войны тебя в детском саду тошнило от запаха рыбьего жира?

Я не помнила и ей не очень верила, разве могло случиться такое со мной или с кем-нибудь другим?! Замечательный аромат рыбьего жира радовал меня, едва, возвращаясь из школы, я распахивала дверь нашей квартиры. Да и посторонние люди, заходившие к нам, всегда говорили одно и то же: «Как вкусно у вас пахнет…»

Когда я вошла к Переверзевым, Лида подметала щеткой пол, а ее младший брат Гриша, недавно поступивший в музыкальную школу, разучивал гаммы на скрипке.

— Лидия! — сейчас же послышался за занавеской голос бабушки. — Кто там пришел?

Лида досадливо поморщилась, бросила щетку и отправилась за занавеску, которой был огорожен в комнате «бабушкин угол».

— Иди к ней, — сказала Лида, вернувшись, — ба там свои сокровища разбирает, хочет тебе показать…

Я сунула ей в руку письмо Николая Лучкина и пошла за занавеску. Вера Васильевна сидела в кресле с высокой спинкой. На коленях у нее я увидела большую шкатулку, набитую доверху пуговицами.

— Посмотри, — сказала Вера Васильевна после того, как мы поздоровались, — ты ведь никогда таких не видела…

И в самом деле, я никогда в жизни не видела таких больших и красивых пуговиц. Некоторые из них сверкали в свете лампы, как драгоценные камни, другие были обтянуты разноцветной тесьмой. Кроме пуговиц, в коробке были еще и мотки кружев, белых и черных.

— Жаль, что Лидия так неженственна, — вздохнула бабушка. — Я бы хотела оставить это все ей, чтобы она со временем могла отделать свой туалет…

Когда я из-за занавески вернулась обратно в комнату, я заметила, что лицо у моей подруги выражает крайнюю озабоченность. Как я и думала, она сразу же поняла, за какую посылку благодарит меня Николай Лучкин.

— Тут не поговоришь, — в досаде махнула Лида рукой, — бабушка со своими пуговицами и Гришка пилит над ухом. Пошли к вам на окно!

Она имела в виду подоконник у